5

      Он не хотел выходить из комнаты. Все же думал остаться в темноте стен. Однако некое внутреннее ощущение побудило его выйти. Однако, игнорируя истинную цель, Голод заглянул в одну из банкетных зал — оттуда доносились громкие голоса — спокойный голос Войны прорывался через резкие повизгивания Чумы.       Всадница, размахивая бокалом с глифтом, самозабвенно рассказывала, как ей удалось использовать свои таланты, как с удовольствием она слушала крики тех людей, запертых в тесном помещении, когда они наткнулись на зараженного.       — Такая музыка! — восклицала Чума. — Это гимн новому миру! Матерь…       Голод, оперевшийся на стену, перевел взгляд на Войну. Брат выглядел уставшим. По нему было видно, что слова Чумы он слышит далеко не в первый раз. Всадник покачивал в руке бокал с крепким напитком, наблюдая, как жидкость оставляет после себя дорожки капель на стекле.       Голод прикрыл глаза, стараясь погрузиться в полудрему. Под веками практически мгновенно вспыхнули испуганные карие глаза. Они смотрели прямо в душу, вгрызались глубоко, болезненно.       Он дернулся, распахнул глаза и огляделся. Он почувствовал, как по его лицу пробежал холод испарины. Мужчина нахмурился. Огляделся. Чума и Война все также сидели на диване, не обращая внимания на брата.       Голод сжал переносицу и медленно выдохнул. Он не понимал, почему эта смертная так въелась в его мысли. Он пытался найти причину, но никак не мог зацепиться хоть за что-то, что могло бы отвлечь его, заставить забыть. Возможно, это просто был неожиданный поступок со стороны такого жалкого создания, как человек. Случайность.       Ошибка, сильно впечатлившая Всадника, который давно отвык от всплесков рутины.       Это показалось Голоду разумным, и мужчина, чуть расслабив плечи, подумал: не стоит ли ему присоединиться к брату и сестре и, перебив ее рассказ, съязвить. Хотя эмоции сестры вряд ли могли бы его развеселить. Но это было хоть чем-то, что могло помочь ему отвлечься. Возможно, он мог бы завести разговор с Войной, аккуратно рассказать ему про ту девушку…       Раздались тихие, но уверенные шаги, и в помещение вошел Смерть. Он смерил собравшихся хмурым взглядом, задержался на Голоде.       — Все-таки вылез из своей норы, — выплюнул Всадник. — А я думал, ты как обычно предпочтешь игнорировать наши собрания.       — Мне стало скучно, — равнодушно ответил Голод. — Решил чуть развеяться и узнать последнее слово Матери.       Смерть оскалился и, подойдя к креслу, опустился в него. Чума замолчала. Ее взгляд потускнел, она, сжав челюсти, уставилась куда-то в пустоту. Война выпрямился, поставил бокал с глифтом на столик. Он казался расслабленным, однако от Голода не ускользнула механичность и напряжённость движений брата.       Смерть был их старшим братом, самым верным и жестоким ребенком Матери, ее пророком. Лишний раз провоцировать его не хотел никто из Всадников.       Воздух будто замер в комнате. Смерть медленно постукивал узловатыми пальцами по подлокотнику, погрузившись в свои мысли. Голод подошел ближе, встал за спиной у Войны и нащупал в кармане сигареты. Щелчок зажигалки мгновенно вывел всех из замершего состояния: все всадники перевели недовольные взгляды на спокойно закурившего Голода.       — Эта твоя привычка… — начал было Смерть.       — Лишь просто забава, — перебил его Голод и прищурился. В зрачках блеснул надменный блеск. — Захочу, легко забуду про это, но пока это действо меня веселит.       А после он опустил взгляд на Войну и спросил:       — Как прошел сегодняшний день, брат? О делах Чумы я знаю, полагаю, что даже в Небытии в курсе, как ей удалось с особым кровожадным успехом уничтожить несколько смертных.       Верхняя губа Чумы нервно дерзнулась, она вся ощетинилась и напрягалась, готовая напрыгнуть на брата, однако ее порыв был прерван спокойным голосом Войны.       — Сегодня я посеял раздор в душе одного смертного. Я нашел его одного, в тюрьме. Как он умудрился там выжить совсем один — я понятия не имею. Да это и не важно. Он заметил меня и обрадовался. Кричал, что наконец кто-то пришел освободить его, что он больше не один.       Я лишь улыбнулся ему, посылая в душу войну. Я наблюдал, как стекленеют его зрачки, как в них проносятся воспоминания. Он начал что-то бормотать, хвататься за голову и ребра. А потом снова посмотрел на меня, будто только заметил мое присутствие, он понял, кто я. А после рассказал про себя: каким ничтожным он был, как грабил, убивал, вершил насилие, какие благоговейные чувства он испытывал при этом.       Он исповедался мне во всех своих грехах, а после спросил: «Что будет после смерти? На рай я уж и не надеюсь, но достоин ли я ада?». Я ответил, что ни рая ни ада теперь нет, что его ждет неизвестность. «Тогда, — ответил он, — я могу смело умереть. Неизвестность не пугает меня как те агония и ненависть, что сейчас разрывают меня. Мне так горячо и больно».       Он показал на свои ребра. Я улыбнулся и отпустил еще больше своей силы. А после этот преступник разорвал себя прямо у меня на глазах. Он плакал и смеялся одновременно. Кричал, что эта боль приносит ему облегчение и счастье. Мне кажется, он ушел с легкой душой. И именно такие смертные и истории приближают новый мир.       Всадники слушали историю Войны не перебивая. Чума потягивала глифт, наслаждаясь вкусом, Смерть кивал. Голод курил.       Удивительные эти смертные. Жалкие, маленькие и слабые, но при этом способные осознавать вес поступков, умеющие улыбнуться в самом конце. Умеющие бороться.       И снова перед голодом возникли карие глаза. Они манили и цепляли, трогали за самую душу. Заставляли вспомнить об Эль. Как ее рука? Смогла ли она найти ребенка? Покинула ли магазин?       Голод нахмурился и тряхнул головой. Как же эта девушка впечатлила его, раз он никак не мог забыть ее?       — Матерь будет довольна, — голос Смерти вырвал Всадника из размышлений о смертной, Голод уставился на брата, стараясь сосредоточиться на его словах.       — О похождениях Чумы я действительно наслышан, даже спрашивать не пришлось, Голод, — старший Всадник перевел взгляд на мрачную фигуру и поджал губы. — В своем репертуаре, однако я не сомневаюсь в доброкачественности выполненной миссии.       Голод закатил глаза и бросил окурок на пол.       — Так и проходят ваши… вечеринки? Вы сидите, пьете и отчитываетесь? — спросил он, ядовитая ухмылка разрезала его щеку. — С таким же успехом я могу отправиться к Матери и рассказать все лично ей.       — Не можешь, — отрезал Смерть. — Своими россказнями ты лишь будешь отвлекать ее. Она и меня принимает с не особой охотой, однако я тот, кому она доверила нести свое слово. И сегодня я пришел, чтобы передать вам его.       Всадник, приосанившись, выпрямился в кресле и обвел взглядом собравшихся.       — Смертные цепляются за свои бесполезные жизни своими руками, не представляя, сколько они наворотили. Война прав — истина открывается им в самом конце их пути. И они принимают его с благодарностью. И это лишний раз утверждает правоту Матери: своим существованием смертные приводят жизнь и свойственную планету в хаос. То, что сейчас творится у них — последствия их же поступков. Мы же помогаем им, освобождаем души, показывая их истинную натуру.       Всадники кивали словам Смерти. Голод прикусил губу, размышляя, действительно ли все смертные настолько жалкие, неужели среди них не найдется хотя бы одного человека, чтобы дать еще один шанс.       — История Войны подтверждает мои слова, — гаркнул Смерть, а после, понизив голос до пробирающего шепота продолжил: — Я несу вам слово Матери. Она знает, как сильно мы хотим создать новый мир. Уже несколько лун мы упорно трудимся, вскрывая самые гнойные очаги на Земле. И она уверена, что все нужные уроки нами усвоены. Мы можем ускориться, охватывать большие территории. У нас есть две луны, чтобы все закончить.

***

      Голод ушел так же тихо, как и явился. Однако он не вернулся в комнату. Что-то невидимой нитью тянуло его к порталу. Когда он достиг его, он огляделся, желая убедиться, что никто не последовал за ним.       Никого.       Лишь красноватая луна скользила по темным облакам.       Голод шумно выдохнул и приблизился к порталу. Он заглянул в него, словно надеялся что-то разглядеть в нем. Ничего. Только воздух немного потрескивал.       «Зачем я здесь?» — подумал Голод, чуть прикрыв глаза. Он потер виски, словно у небо разболелась голова, и раздраженно дернул головой.       Снова перед ним возник образ той девушки. Ее карие глаза, в которых подрагивали страх, отчаяние и борьба; ее слезы, стекающие розоватыми каплями по подбородку; ее маленькая окровавленная ладонь; ее надтреснутый голос.       Выдох через нос. Голод снова посмотрел в портал. Представил землю, что была под ним. Он стоял над миром, который шел к своему концу. Этот мир принимал свою скорую погибель: никто из людей, которых он встречал до этого, не хватался за жизнь. Они действительно оказались лишь пылью под ногами, пешками, чья участь — быть устраненными с доски в игре за новый мир.       Однако была еще и Эль. Смертная, которая смогла его удивить. Она сделав свой выбор в пользу маленького брата. Защитила его, жертвуя собой. Будто не боялась.       Всадник пытался убедить себя, что это просто случайность или иллюзия. Однако как бы он ни старался, весь вечер образ маленькой девушки не покидал его.       Хотелось ее увидеть.       И он не мог противиться этому желанию. Неожиданно он почувствовал себя слабым.       Как вор, он оглянулся вокруг, боясь что его заметят, что уловят колебания его ума. Никого не было. Вокруг стояла тишина.       И от этого было не менее тревожно.       Голод ухмыльнулся и, представив перед собой улицы разрушенного города, в котором побывал сегодня, шагнул в портал.

***

      Здесь ничего не изменилось, хотя и не должно было: прошло совсем немного времени с его визита сюда. Голод уверенным быстрым шагом двигался к магазину. У дверей он замер, прислушиваясь к звукам. Ему показалось, что он уловил чьи-то голоса.       Тихо приоткрыв дверь, он скользнул внутрь. Было темно, но Голоду показалось, что в глубине помещения, за стеллажами, мелькнул свет. Голоса стали звучать отчетливее. Всадник двинулся вперед и вскоре остановился в тени.       Эль развела маленький костерок, окружив его банками, чтобы пламя не распространилось по помещению. На одну из своих рук она натянула рукав своей безразмерной кофты.       «Видимо, ее раненная рука», — подумал Голод.       Девушка что-то тихо напевала под нос. Голод не слышал слов, но уловил спокойный, но грустный мотив.       — Эль, тебе больно? — раздался тихий шепот.       Всадник заметил, что рядом с девушкой, свернувшись калачиком, лежал мальчик. Тот, которого она прогнала. Ее брат.       «Значит, когда ее силы вернулись к ней, она нашла его. Или же он сам вернулся».       Ребенок закашлял, и Эль положила на его плечико здоровую руку.       — Нет, Жан, не больно.       — Кем был тот человек? — снова спросил малыш. — Он сделал тебе плохо.       — Не знаю, милый. Он ушел.       — Надеюсь, он не плидет больше. Плохой.       — И я… — прошептала Эль, но Голод ее услышал.       Что-то сжалось у него в районе солнечного сплетения.       Мальчик по имени Жан снова закашлял, и Эль тихо поглаживала его по спине. По ее щекам побежали сверкающие слезы.       Этот ребенок болел. Этот ребенок умирал. И смертная не набросилась на него.       Дождавшись, когда мальчик затихнет, Эль еще некоторое время сидела рядом с ним в ожидании, когда его частое дыхание выровняется. Жан заснул тем спокойным сном, который могли себе позволить лишь дети его возраста — крепким и беззаботным. Будто мир не погибал.       Эль встала и двинулась куда-то вглубь магазина. Неслышно за ней последовал Голод.       Они дошли до черного входа. Смертная выскользнула на улицу, не заметив, что была не одна. Она села на разрушенный бордюр и громко выдохнув, резко стянула с себя кофту, оставшись в тонкой футболке. Ее тело содрогнулось, видимо от боли в руке. Хрупкая фигурка сжалась в свете мелькавшей сквозь облака луны. Послышались надрывные звуки — она плакала от боли и бессилия.       Голод стоял, не зная, зачем он пришел сюда, зачем последовал за смертной. Он не знал, что делать. В груди что-то сжалось, на него навалились робость и беспокойство.       Голод никогда не был эмоциональным. Не знал, как справляться с этими неожиданными чувствами, Всадник шагнул вперед. Под ногами что-то хрустнуло.       Эль затихла и замерла. Медленно она повернулась, и ее взгляд застыл на фигуре Голода. Он видел, как от ужаса расширяются ее глаза, как резко стала вздыматься ее грудь. Смертной было страшно.       Они смотрели друг на друга, и все вокруг них будто замерло в ожидании.       — Нет, — сорвалось тихое с губ девушки. — Нет…       Голод молчал, продолжая изучать ее взглядом. Каждый раз возвращался к ее лицу. Он будто тонул.       И сделал еще шаг.       Эль дернулась, резко поворачиваясь к нему всем телом и завалилась на бок. Она даже не пыталась встать. Лишь повторяла это беспомощное «нет». И Голод понимал, что она не сможет бороться. Но он и не хотел.       Отступать было поздно, и Всадник приблизился к ней, застыв в метре от смертной. Она смотрела на него из-под опущенных ресниц. Казалось, что она вот-вот расплачется. Сейчас она не была похожа на ту девушку, которая противостояла ему днем. Однако и на других смертных она похожа не была.       Другая.       Эль попыталась подняться, однако, видимо, оперевшись на больную руку, она резко выдохнула, зажмурилась и снова упала.       Голод приблизился к ней. Он смотрел на нее сверху вниз, но не чувствовал своего превосходства.       Он медленно протянул к ней руку. Пальцы чуть подрагивали, хотя внешне его лицо сохраняло холодное равнодушие и казалось надменным.       «Что я делаю?» — пронеслось у Голода в мыслях.       Раньше он никому не помогал. Этот порыв резко превратился в акт самоанализа.       Взгляд мужчины замер на той ладони. Рана выглядела плохо. Она опухла и была покрыта грязью.       Он чувствовал, как на него смотрит Эль. Она затихла, не зная, чего от него ожидать.       — Дай свою руку, — произнес он.       — Что? — прошептала смертная и моргнула. — Что? Нет, как ты… Вы…       — О, Матерь, — прошептал Голод, закатив глаза и сделал еще шаг, — дай руку, смертная. Я не причиню тебе зла.       Она не верила ему. В ее глазах он был воплощением страха и ужаса. Каждая мышца ее слабого тела была напряжена.       Возможно, она все же сможет найти в себе силы, чтобы противостоять ему, если потребуется.       — Что ты хочешь сделать? — упрямо спросила она, в голосе слышались истеричные нотки.       Голод почувствовал, как в нем поднимается раздражение.       — Дай. Руку, — повторил он и без предупреждения наклонился, сжав свою ладонь на запястье ее здоровой руки.       Он потянул ее на себя, помогая сесть на бордюр. Опустился рядом с ней и аккуратно взял раненную ладонь. Эль попыталась вырваться, но Голод сжал ее пальцы, из-за чего смертная вскрикнула и замерла.       — Я хочу помочь, — объяснил Голод и ей, и себе.       Его пальцы мягко коснулись раны, всадник почувствовал, как энергия проходит сквозь них, залечивая страшный укус.       Изумление на лице Эль смешались с тревогой. Боль, очевидно, отступала. Она рассматривала свою руку, будто не верила, что ее исцелили.       Голод смотрел на ее ладонь, которую все еще мягко сжимал. Наверное, со стороны выглядело необычно: бессмертный и смертная рядом.       Он только что сам помог ей.       Разве это — нормально?       Однако что-то внутри подсказывало ему, что он все сделал правильно.       Может быть, это реакция на одиночество, которое преследовало его веками?       А вдруг его кто-то заметил? Вдруг кто-то из братьев последовал за ним: он был уверен, что Смерть заподозрил что-то неладное, не просто так он расспрашивал его о сегодняшнем «отчете», не просто так цеплялся к словам и восхвалял «охоту» Войны.       Теперь Голод не мог избавиться от ощущения, что находится на грани катастрофы.       «Нужно уходить и забыть все это», — подумал Голод, хотя и понимал, что не сможет, не забудет. Процесс уже запущен.       Сейчас мысль о возвращении домой показалась ему самой правильной. Ему нужно все обдумать. Он медленно встал, готовый сделать первый шаг от нее.       Резко накатила усталость.       Внезапно раздался тихий голос: — Подожди…те.       Голод прикрыл глаза и повернулся к Эль. Ее лицо было напряженным: брови нахмурены, губы сжаты. Она все еще сидела.       — Вы уходите? — спросила она.       И между ними повисла тишина, нарушаемая лишь шумом ночного ветра. Ее волосы развевались, из-за чего лицо казалось особенно хрупким.       — Да, — ответил Голод, но остался, сам не зная почему.       «Зачем ты позвала меня?» — пронеслось у него в голове.       — Останьтесь, — сказала девушка.       В нем снова поднялось раздражение: как она, смертная, может что-то требовать от Всадника?       Однако что-то удерживало его на месте.       Эта смертная такая абсурдная.       — Зачем вы помогли мне, ведь сначала… — она запнулась.       Голод язвительно усмехнулся.       — Не знаю. Но я не должен был так поступать.       Его голос звучал резко и грубо. Эль дернулась.       Она немного помолчала, а потом прошептала:       — Я сама не знаю, почему прошу вас остаться. Вы хотели навредить мне и брату.       — Тому ребенку? — почти безразлично спросил Голод.       — Да.       Они снова замолчали, позволяя некомфортной тишине окутать их. Они не решались пошевелиться, боясь, что тогда этому моменту придет конец.       — Так было нужно, — наконец ответил Голод.       — Кому?       Всадник не ответил. Он не знал, как ей объяснить замысел Матери. Она не поймет.       — Просто вы — смертные. Вашему миру приходит конец, — сказал Голод.       — А вы не смертный? — спросила Эль и замолчала, осознав.       Она явно поняла, что перед ней не обычный человек.       — Кто вы? — спросила она? — Я — Голод, — ответил мужчина.       Девушка опустила глаза.       — С миром давно что-то происходит, наконец, — заговорила она. — Неожиданно столько всего случилось. Все стали болеть и умирать, столько войн разгорелось за последние месяцы. Наши с Жаном родители умерли от неизвестной болезни. И мы решили отправиться сюда, к нашей тетушке. Однако, я не думаю, что она будет нам рада, или что вообще ждёт нас. Тем более что Жан…       «Болеет и не сможет пройти весь этот путь» невысказанным повисло в воздухе.       — Но ему нужно это небольшое приключение, чтобы немного отвлечься. Он еще совсем маленький и заслужил каждый свой день.       — Даже если каждый день будет приносить ему боль и страдания? — спросил Голод.       — Жан любит эту жизнь.       Возможно, в ней все накипело, поэтому она так легко ему все рассказала.       Голод молчал.       — Значит, миру скоро придет конец, — снова подала голос смертная. — Неужели бог допустил это?       «Вашего бога больше нет».       Но Голод не решился ей так ответить, будто не захотел отбирать последнюю надежду, которой, вероятнее всего, почти уже не осталось.       — Порой мне кажется, — Эль никак не могла остановиться. — Бог — это самый настоящий психопат. Каждый день люди, пусть их теперь и не много, молятся ему, зовут его, исповедуются и готовы сделать все, чтобы он прекратил этот кошмар. Однако он бездействует, будто наслаждается происходящим.       Голод знал, что Матери нравилось все то, что происходило на земле. Ведь это приближало день сотворения нового идеального мира.       — Эти страдания необходимы, — ответил Голод.       — Вам это нравится? Смотреть как умирают дети, мужчины, женщины, старики? Видимо, вы тоже психопат.       Голод усмехнулся.       — Я, как и мои братья и сестры, не понимаю ваших чувств. Мы знаем, что это необходимо для баланса.       — О каком балансе может идти речь? — выдохнула Эль и сжала виски пальцами.       — Это приносит нам удовлетворение: мы делаем то, что дóлжно.       Это был бессмысленный диалог. Голод не знал, зачем вообще разговаривает с ней.       — Тогда вам не стоило мне помогать.       От этих слов почему-то стало больно.       — Не стоило, но я захотел и сделал.       Наконец, выдохнув, он нашел в себе силы сделать шаг от смертной.       Он растворился в пространстве, чувствуя, как Эль смотрит на него.       Он должен подумать. И он не должен с ней больше встречаться.       Следующим вечером Всадник снова спустился на землю, чтобы увидеть смертную.