Глава 8.

Неделя после парка превратилась для Муалани в сплошное ожидание. Ожидание утра, когда можно незаметно купить тест. Ожидание трёх минут, пока он покажет результат. Ожидание приёма у врача, записанного под вымышленным предлогом «профилактического осмотра». Работа в кафе стала для неё спасением и пыткой одновременно. Механические движения: принять заказ, улыбнуться, отнести чашку. Коты, тыкающиеся мордами в ноги, не приносили привычного успокоения. Её мысли были там, внутри, в самом сознании. «Это невозможно, — твердила она себе, вытирая столик. — Один раз. Пьяными. Цикл сбился из-за стресса, из-за него, из-за всей этой нервотрёпки с чувствами. Тошнота в парке — от жары и жирной пищи». Но каждое утро, лёжа в постели, она прислушивалась к своему телу с болезненной остротой. Чувствовала ли она что-то? Какую-то новизну? Пока нет. Только сжимающий душу комок тревоги. Она писала Киничу реже. Отвечала с задержкой. Видя его «Как ты?» на экране, она замирала, представляя, как напишет: «Всё сложно. Возможно, я беременна». Но вместо этого набирала: «Всё ок, много работы. Ты как? Пальцы? Ахав надумываетновый рецепт по твоему приготовлению? Я чувствую))» Любовь, такая новая и хрупкая, стала похожа на хрустальный шар, который она несла по краю пропасти. Одно неловкое слово — и он разобьётся, разрезав их обоих на куски.

***

Кинич пахал как конь. Две подработки параллельно с учёбой: утром — помощник на складе, вечером — разметка чертежей в бюро. Усталость была физической, благотворной, она притуплялa острые углы мыслей. Но в редкие минуты затишья, за чашкой кофе или в душной маршрутке, его накрывало. Он вспоминал её лицо в парке. Не просто бледное — испуганное. Так не боятся укачивания. Он листал в памяти их недолгую историю. Ту самую ночь. Свою абсолютную беспечность. «Идиот. Полнейший идиот», — мысленно ругал он себя. Он был старше, должен был думать. Но тогда думала только плоть, опьянённая ею и алкоголем. Он ловил себя на том, что изучает в интернете не только симптомы, но и цены на детские вещи, условия получения декретных. Параноидальный абсурд. У них даже отношений-то толком нет. Они ещё не «встречаются» в классическом понимании, они в подвешенном состоянии между дружбой, резкими порывами чувств и соответственно невысказанной любовью. Как-то раз, на стройплощадке, его напарник, вечно весёлый дядька Валера, лет пятидесяти, заметил: «Чё, сынок, не в себе? Девушку, что ли, обидел?» Кинич тогда только мрачно хмыкнул, вонзая лом в поддон с кирпичом: «Хуже. Возможно, жизнь ей испортил. И себе в догонку». Валера присвистнул: «Дела. Тогда тем более не кисни. Если что — бери ответственность и не рыпайся. Мужиком будь. Вспомни, чему священный дядя Валера тебя учил». «Вы про: кто первый сожрал, того и булка?» «Какой ты всё таки дурной, а. Хотя это тоже учти». Просто. Как молоток по гвоздю. Но внутри всё было сложно, запутано и страшно.

***

День икс настал. Муалани взяла отгул в кафе, сославшись на сильный ротовирус. Утро она начала с теста. Отрицательный. Слабое, предательское чувство разочарования, тут же затоптанное цунами облегчения. «Но задержка-то есть, — шептал внутренний голос. — И тошнило. Тесты врут. Нужен врач». Она выбрала клинику в другом районе. Оделась максимально неброско: серые джоггеры, чёрный свитшот с капюшоном, кеды, бейсболка, под которую убрала волосы. Выглядела как студентка, спешащая на пары. Ожидание в стерильной, пахнущей антисептиком тишине было невыносимым. Она ловила на себе взгляды других женщин, казалось, все они знают её тайну. Врач, усталая женщина лет пятидесяти, выслушала её скупой, выверенный рассказ: «Задержка, тошнота один раз, стресс». Осмотр был быстрым, профессиональным, безэмоциональным. УЗИ-аппарат жужжал, холодный датчик скользил по коже. — Расслабьтесь. Видите? — доктор указала на монитор. — Полость матки чистая. Эндометрий обычной толщины для этой фазы цикла. Никакой беременности, ни маточной, ни внематочной, не вижу. — Но тошнило… и задержка… — На фоне стресса и гормонального сбоя — обычное дело. У вас, молодых, психика моментально на теле сказывается. Ложная беременность — явление нередкое. Особенно когда есть сильное эмоциональное переживание, связанное с этим вопросом. Пропейте витамины, отдыхайте, цикл восстановится. Ложная беременность. Эти слова прозвучали как приговор и… как освобождение.

***

Выйдя из клиники на улицу, Муалани вдохнула полной грудью. Воздух, который час назад давил, теперь казался лёгким и свежим. Солнце припекало. Она сняла бейсболку, и голубые волосы рассыпались по плечам. Физической угрозы не было. Её тело не связало её с Киничем навеки против её — их? — воли. Облегчение было всепоглощающим, пьянящим. Она купила по дороге огромный стакан газировки и выпила его чуть ли не залпом, наслаждаясь каждым глотком, которого могла бы себя лишить в другом сценарии. Она смеялась про себя над своим нелепым страхом, над надуманным драматизмом. Но когда эйфория немного улеглась, на смену пришла другая мысль, более тихая и стыдливая: а что, если бы это была правда? Что сказал бы он? Испугался? Ушёл? Или… остался? Она не знала ответа. И это незнание оставляло в душе маленькую, холодную занозу, а так же облегчение.

***

Кинич заметил, что её тон в сообщениях изменился. Появилась какая-то неестественная, натянутая лёгкость. Как будто она пережила что-то и теперь изо всех сил старается выглядеть как ни в чём не бывало. Его тревога не утихла — она сменила направление. Если не беременность, то что? Она больна? Устала от него? Его домыслы, не найдя подтверждения в одной области, ринулись в другую. Он сам был на взводе. На работе, на разгрузке фургона с плиткой, он так резко дёрнул тяжёлую коробку, что старые швы на его ладони, оставшиеся от прошлых подработок, неприятно ныли. Нужно было прояснить ситуацию. Терпеть эту неопределённость он больше не мог. Вечером он написал прямо: «Лани. Нам нужно поговорить. Не по телефону. Можно я зайду завтра? После твоей смены?» Он ждал ответа десять долгих минут, глядя на экран, пока тот не потух от бездействия. Наконец, пришёл ответ: «Да. Приходи. Я буду дома:³».

***

Он пришёл не с пустыми руками, с небольшим бумажным пакетом из кондитерской. Муалани открыла дверь. Она была дома одна, в уютных мешковатых штанах и большой футболке Кинича, которую он забыл у неё после того ливня. Ну как оставил, она попросила. На ней его одежда. Этот факт что-то сжал у него внутри. Они сели на кухне. Чайник зашипел на плите. — Кинич, я… — Лани, я… Они начали одновременно и так же одновременно замолчали. — Говори ты, — сказал он мягко. Она глубоко вдохнула, уставившись в стол. — Ты помнишь, меня в парке тошнило? Он кивнул, не отрывая от неё глаз. — Я… Я подумала самое страшное. Из-за той ночи. Купила тест. Сходила к врачу. Полное обследование. Она подняла на него глаза. В них было столько страха, вины и надежды на понимание, что у него перехватило дыхание. — И? — И ничего. Пусто. Ложная беременность. На нервной почве. Просто… мой организм так среагировал на стресс. На всё это. На нас. Она выдохнула это слово, словно сбросив со спины мешок цемента. Кинич долго молчал. Он обрабатывал информацию. Страх, который жил в нём все эти дни, начал рассасываться, оставляя после себя странную пустоту и… облегчение. Не то чтобы он не хотел… просто не сейчас. Слишком рано. Слишком хаотично в их жизнях. — Почему ты мне не сказала? — спросил он наконец, и в его голосе не было упрёка, только усталое недоумение. — Испугалась. Не знала, как ты отреагируешь. Не хотела давить. Не хотела, чтобы ты… чувствовал себя обязанным. Если бы это оказалось правдой. — Обязанным? — он провёл рукой по лицу. — Лани, я и так чувствую ответственность за тебя. С того самого момента, как сунул свой номер в твой карман. А после той ночи — втройне. Ты не должна была проходить через этот ад одна. — Но я не одна сейчас, — тихо сказала девушка. Парень встал, обошёл стол и присел перед её стулом на корточки, взяв её холодные руки в свои, в эти самые руки, изуродованные работой и зубами его же злобной чихуашечки. — Слушай меня. Всё, что происходит с тобой — хорошее, плохое, страшное — оно теперь и моё тоже. Не замыкайся. Не убегай. Доверься мне. Хотя бы попробуй. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и просто прижала его ладонь к своей щеке.

***

Той ночью он снова остался. Не было страсти той памятной ночи. Был тихий, усталый уют. Они лежали в обнимку в её постели, и Муалани, прижавшись лбом к его груди, думала. Кризис миновал. Угроза растворилась в воздухе. Они поговорили. Он не отвернулся. Он сказал, что хочет разделять с ней не только радость, но и страх. Казалось бы, всё наладилось. Любовь прошла проверку на прочность и не сломалась. Но почему же на душе было так… спокойно? Слишком спокойно? Там, где должно быть ликование от сохранённого чувства, была лишь тихая, ровная усталость. Как после долгой и сложной работы. «А что, если это и есть взрослая любовь? — думала она, слушая его ровное дыхание. — Не огонь, сжигающий дотла, а тёплый, надёжный очаг. Не истеричное «навсегда», а тихое «я здесь и не уйду». Мы пережили не романтическую драму, а бытовую тревогу. И выжили». Она повернулась и посмотрела на его профиль в полумраке. Строгий, уставший, но красивый. Он пришёл к ней после своей смены, пахнущий потом, пылью и металлом. Не рыцарь на белом коне, а простой парень, который устаёт, боится, ошибается и всё равно приходит. И тогда она поняла. Любовь не была мертворожденной. Она просто родилась не в порыве страсти, а в тишине после бури. Родилась нежной, испуганной, но живой. И теперь ей предстояло расти. День за днём. Работа за работой. Разговор за разговором. Это был не конец истории. Это было самое её начало.