Глава 20

      Нет ничего опаснее, чем чувствовать себя в безопасности.       Саша шла быстро, иногда начиная подпрыгивать. Сегодня наконец-то был настолько теплый день, что без зазрения совести она позабыла пальто в дома и нацепила новенькие розовые очки. И в цветных линзах весь мир отразился таким ярким, таким добрым. Возможно, Саша надела не только солнечные, но и метафорические очки, однако она не была сильна в метафоричности, а потому не зацикливалась.       Саша была в хорошем настроении — она наконец-то чувствовала себя молодцом. Она реально помогла. Потратила кучу времени на эту чертову заявку. Разобралась в таблицах, выстроила логику, даже нашла правильные формулировки, которые звучат не как фраза «да ладно, и так сойдет». Энтони прислал ей благодарное письмо — с тремя восклицательными, между прочим.       К тому же, сегодня был выходной и Саша собиралась взять от него все: встретиться с Энтони, а потом впечатлить Шерлока своими невероятными навыками разведчика. С Энтони они договорились встретиться в кофейне у галереи. Энтони писал, что он там часто работает. Это была такая взрослая кофейня, без модных сиропов, но с фильтрами и печеньем в стеклянной банке. Саша заранее решила — возьмет капучино, даже если латте вкуснее. Просто потому что капучино звучит серьезнее.       Она шла и думала: ничего ведь такого. Она ему помогает. Он ей нравится. Не как мужчина, а как собеседник. Почти друг. Хотя, конечно, он симпатичный. И, может быть, если бы у нее не было всей этой... сложной жизни на Бейкер-стрит, она бы по-другому смотрела. А так — просто кофе. Просто встреча. Просто чувство, что ты кому-то полезна. И сбор разведданных для Шерлока!       Она толкнула дверь, привычно улыбнулась баристе — и увидела Энтони. Он уже сидел за столиком, кивнул, встал. Он выглядел так, будто ждал не просто коллегу или случайного знакомого, а кого-то, с кем действительно хотелось поговорить. Что-то в его улыбке было почти домашним — будто у них за плечами уже десятки таких встреч.       — Привет, — сказала Саша, сдувая прядь со лба. — Ты, кажется, тот редкий человек, кто приходит вовремя, — проговорив это, Саша вдруг подумала про Майкрофта, который появляется настолько вовремя, что иногда ты сам еще не понял, что в его появление есть необходимость.       — Это моя лучшая и худшая черта, — усмехнулся Энтони, чуть пододвигая ей стул. — Как и выбор заведения — здесь ужасное освещение, но лучшее печенье в этом районе. Я уже заказал тебе капучино, извини, если угадал неправильно.       Саша даже не моргнула:       — Ого! Я пока шла сюда как раз думала о том, что сегодня буду капучино! — искренне впечатлилась Саша и не стала пояснять, что вообще-то фанатка латте со вкусом попкорна.       Энтони снова кивнул, явно довольный. Минуту они сидели молча, пока бариста не поставил на стол два дымящихся стакана и блюдечко с тем самым печеньем.       — Ты давно живешь в Лондоне? — спросила Саша, отламывая край.       — Пятнадцать лет, — ответил Энтони. — Мы с отцом переехали сюда из Эдинбурга. Мама… ну, она осталась там. Потом была Германия. Потом Нью-Йорк. Сейчас, кажется, живет между Берлином и Токио. У нее проект с тенью.       Саша подняла брови.       — С тенью?       — Да. Она делает перформансы, где ходит по залу с фонариком и изучает, как тени реагируют на личную боль. — Он не улыбался, хотя это звучало как шутка. — Ее зовут Фэйлайн, если что. В интернете у нее три миллиона подписчиков и ни одного упоминания обо мне. Так что... я больше по смыслу, чем по перформансам.       — Круто, — честно сказала Саша. — В смысле, не то что она исчезла из твоей жизни, это отстой, а то, что ты выбрал другой путь. А то все вокруг пытаются быть либо Бэнкси, либо кем-то еще. Почему-то никто не хочет быть собой.       — В современном мире всем хочется быть лучше, чем они есть...       — Пагубное влияние соцсетей! — рассмеялась Саша, но Энтони слишком мало ее знал, чтобы оценить всю ироничность этого высказывания.       Энтони пристально посмотрел на Сашу. Настолько пристально, что ей стало неловко. Потому, она поспешила заговорить:       — А ты вообще что думаешь про всю эту историю с картинами и выставкой... Ну, той, которую организовали совместно с правительством ОАЭ, а картины одного из художников украли еще до открытия?       Энтони откинулся назад, явно оживившись:       — Ситуация гениальна. Если рассматривать произошедшее с точки зрения перформанса, то это просто революция! Разумеется, если все, что говорят, правда... Если так, то Джеймс Бланк — не просто художник. Он философ. Он сделал то, на что никто не осмеливался: убрал искусство из видимого мира и дал людям абсолютное ничто. Настоящее ничто. Но оформленное, купленное, застрахованное. Ты понимаешь?       Саша кивнула, хотя ничего не понимала. О каком ничто они говорят, если там были холсты. Поправьте Сашу, но холсты — уже что-то! И все же, Саше нужна была экспертная оценка, поэтому она продолжила:       — А что, если у него на картинах действительно ничего нет? И никогда не было? Не потому что подменили. А потому что он так и задумал. Ничто как содержание. Душа искусства, а не ее оболочка.       Энтони замер. Его взгляд стал удивленно внимательным.       — Знаешь, ты первый человек, кто произнес это вслух. Обычно люди думают, что я брежу. Или что это какая-то модная блажь, на подобие выгорания. Но ты… — он усмехнулся, чуть покачав головой. — Ты совсем не поверхностная, Саша.       — Спасибо, — Саша разулыбалась еще сильнее, а на душе стало совсем уж гадко: она просто повторяла за умными людьми и не было в ней ничего глубокого.       Он перевел взгляд на окно и снова посмотрел на нее.       — Это, наверное, неловко прозвучит, и если тебе не хочется — я пойму. Но у меня тут недалеко мастерская. Ну, студия. Я работаю дома. Не хочешь заглянуть? Я покажу тебе, чем занимаюсь. Это не совсем картины. Но… это все равно искусство.       Саша не стала делать вид, что ей надо подумать.       — Конечно хочу. Почему нет? У меня как раз хорошее настроение! К тому же, ты не говорил, что не только изучаешь искусство, но и создаешь его!

***

      Мастерская Энтони оказалась не совсем мастерской. Скорее, лофтом, обставленным с хорошим вкусом. Так показалось Саше, когда та, прошла вглубь помещения. Наливной пол, серые стены, задекорированные кирпичной кладкой, стеклянная перегородка, у окна — несколько как будто случайно оставленных растений. Ближе к середине — пара пустующих мольбертов. Никакого запаха краски. Никаких банок, кистей, холстов, перчаток, тряпок.       Впрочем, Саша подумала не об этом, хотя именно об этом и сказала. В первую минуту ее поразило то, что место это казалось страшно дорогим. Саша могла ошибаться по поводу политики ценообразования на лондонскую недвижку, но вот эта мастерская выглядела супер лакшери. А если у Энтони есть деньги на что-то подобное, какого черта Саша всю ночь сидела над его заявкой на грант? А может — заявка на грант — лишь повод познакомиться с ней ближе?       — У тебя тут как в фотостудии, — произнесла Саша, рассматривая потолочные балки. От запрокидывания головы закружилась голова. — Я всегда думала, что у творческих людей страшный бардак! Где ты прячешь свой?       — Внутри, — ответил Энтони, сбрасывая куртку в импровизированной прихожей. — А здесь я... очищаюсь.       Он закрыл дверь и включил свет — лампа под потолком вспыхнула неоном. Саша в ойкнула и рассмеялась. Удивить ее было и в самом деле не трудно. Вдоль стены тянулся ряд крупных картин. Шесть больших полотен. Все — красные. Не просто красные, а такие, будто их долго и зло терли одной краской. Где-то — алый, где-то — глухой бордо, где-то — яркий, как клубничное мороженое, но все равно цвет почему-то казался тревожным. Мазки неровные, рваные, будто кто-то ножом бил по живому. Некоторые куски были загущены так, будто краску туда наливали прямо из ведра.       — Ого! — Саша остановилась у первой картины.       — Это серия «Пульсация», — Энтони встал чуть поодаль, не вторгаясь. — Про эмоции. Я пытался показать их не символами, а телесно. Злость, тревогу, принятие. Что чувствует тело, а не что думает мозг.       Саша кивнула. Такое искусство она понимала плохо, но если у Энтони была своя студия и свои картины, значит — он кайфовый художник. И точка.       Он смотрел на нее чуть пристальнее, чем следовало, отчего Саша начала смущаться.       — Мне приятно, что именно ты увидишь это первой. Хотя... Ты не боишься? Не так уж разумно идти в мастерскую к незнакомому мужчине. Вдруг я маньяк?       — Ну, — Саша чуть усмехнулась, — во-первых, ты теперь не совсем незнакомый. А во-вторых, откуда ты знаешь, что маньяк — не я?       Энтони заливисто рассмеялся и Саше стало спокойнее. В его смехе было очень много живости, а Саша всегда уважала людей с живым смехом.       — И что ты думаешь о моих работах?       — Можно честно сказать? — спросила Саша, заглядывая ему в глаза.       — Я открыт к критике, но только в мягкой форме, — он подошел ближе к Саше.       — Мне не очень нравится... Не потому что плохо... Я не критик, чтобы критиковать... Мне просто не по себе... Я не понимаю, что не так с этими полотнами, но мне... Страшно...       — Так и должно быть, — удоволетворенно кивнул Энтони. — Эта картина — воплощение человеческого ужаса. И если ты это улавливаешь, значит я сумел реализовать задуманное.       Саша это ощущала. Картина будто бы манила ее. Мысли немного путались.       — Могу ли я дотронуться? — спросила Саша, уже протягивая руку к полотну.       — Только осторожно.       Она провела пальцем вдоль грубого мазка.       — Акрил?       — Смешанная техника. Весь секрет в натуральном пигменте.       Энтони накрыл Сашину руку своей, указывая ее направление. Он вел ее рукой по холсту — медленно, не столько чтобы показать текстуру, сколько чтобы удержать ее ладонь под своей. Его пальцы были теплыми, движения — мягким, будто он и впрямь хотел объяснить что-то важное.       Саша обернулась — он смотрел на нее с какой-то сосредоточенной нежностью. Почти восхищением. Или… чем-то другим, чему Саша пока не хотела давать названия. Она постаралась сфокусироваться на нем, но весь мир будто бы дымкой какой-то подернулся.       — Знаешь, — сказал Энтони, не отводя взгляда, — иногда искусство — это не то, что ты видишь. А то, что остается, когда уже никто не смотрит.       Он провел пальцем по ее запястью — быстро, будто случайно. Саша вздрогнула, но не отстранилась. На миг ей показалось, что мир уходит из-под ног. Она покачнулась, но Энтони поддержал ее.       — Ты дрожишь, — прошептал он. — Ты все же боишься?       Саша не ответила. Она и сама не была уверена, чего именно боится. Или… боится ли вообще. Она точно знала: ей интересно. Жутковато, но притягательно. И не потому что Энтони красив. А потому что был другим. Он открыто проявлял симпатию, он смотрел на нее с таким теплом... Саша так хотела быть принятой. Она привыкла быть рядом с холодной гениальностью Шерлока. Но здесь было другое — как будто ее кто-то внимательно разглядывал не снаружи, а изнутри. До нее было дело! А еще, мир как будто бы терял свою реальность. Если все не реально, может ли быть страх?       — У тебя очень красивое запястье, — вдруг сказал Энтони. — Прости, это прозвучало странно. Я просто… иногда думаю как художник.       Сашино сердце билось чуть чаще, чем обычно. Не от страха. От напряжения. От ожидания. От ощущения, что вот-вот что-то случится. Тело будто бы не слушалось.       — Энтони, — заговорила она, слова показались слишком тягучими. — А ты вообще… часто так делаешь?       — Делаю как?       — Приглашаешь девушек в мастерскую. Показываешь картины. Говоришь о запястьях...       — Нет, — ответил он просто. — Не потому что не хочу. Просто никто не вызывал у меня интереса. До тебя.       В этот момент он потянулся к ней — не резко, не страстно, а так, будто собирался прикоснуться к её лицу и сказать еще что-то про искусство. Саша не отпрянула. Наоборот, будто бы качнулась к нему навстречу. Незаметное, почти случайное движение — но достаточно, чтобы между ними не осталось воздуха.       — Не знаю, что это, — сказала она очень тихо. — Просто… в какой-то момент начинаешь путать, где искусство... а где жизнь... реальность...       — А если грани нет? — так же тихо спросил он. — Искусство — это и есть момент, когда ты ничего не контролируешь.       Саша выдохнула. Очень медленно. Почувствовала, как пальцы Энтони касаются ее лица, скользят к уху, чуть зарываются в волосы. Она знала, что сейчас он ее поцелует. И самое странное — она хотела этого. Не потому что была влюблена. Не потому что мечтала. Просто потому что ее принимали.       Он наклонился чуть ближе.       — У тебя такие чистые глаза, — прошептал он, уже касаясь ее лба своим. — Как будто ты всегда говоришь правду. Даже когда не хочешь.              Саша не была уверена, что Энтони и в самом деле это сказал, не была уверена, кто из них первый преодолел последние сантиметры. Может быть, они сделали это одновременно. Но их губы встретились — без лишней спешки, без наигранной нежности. Этот поцелуй был… взрослым. Честным. Таким, в котором не было обещаний, только — разрешение почувствовать. Подлинное искусство?       Саша прижалась ближе. Сердце стучало. Она чувствовала, как уходит напряжение, копившееся неделями. Как будто кто-то наконец-то открыл окно в запертой комнате. Она позволила себе закрыть глаза. На миг забыть, кто она. Зачем сюда пришла. Что должно было быть на самом деле.       Он взял ее за руку и аккуратно, почти торжественно, увлек вниз — на один из холстов, что лежали на полу, как будто ждали только ее. Саша не знала откуда там взялись холсты. Были ли они там с самого начала или появились многим позже. Саша не сопротивлялась. Она легла, мягко, послушно, и посмотрела на него снизу вверх. В этот момент ей показалось, что она — картина. Не натурщица. А именно картина. Созданная кем-то невероятно талантливым.       Энтони опустился рядом. Подтянулся ближе. Поцеловал ее в висок. Потом — чуть ниже. И чуть ниже. Медленно. Очень медленно. Так, как будто у них было все время мира. Как будто они существовали только здесь. Саша прикрыла глаза, всецело отдаваясь этому странному моменту. Тело было ватным.       — Ты… невероятная, — прошептал он. И в этой темноте, в этом мягком полумраке, голос, интонация, даже положение тела — вдруг сместились. На долю секунды Саше показалось, что это не Энтони. Что рядом — Майкрофт.       Майкрофт, с его вниманием, с его невысказанным теплом, с его вечным самоконтролем, который никогда бы не позволил себе этого. Майкрофт бы никогда не поставил ее в такое положение, но Саша бессознательно хотела, чтобы поставил. Хотела... Или хотя бы, чтобы он хотел.       Ее дыхание сбилось. Не от страсти — от внезапного испуга. Нет, не страха перед Энтони. А перед собой. Перед тем, кого она увидела внутри себя, когда все должно было быть просто, легко...       Саша попыталась открыть глаза. Но веки будто бы свинцом налились. Когда она смогла овладеть телом. Хотя бы частично. Когда смогла сфокксироваться на Энтони. Она с ужасом поняла, что он возвышается над ней с ножом.              Саша застыла. Оне не понимала, что делать, но главное — даже, если бы она поняла, она бы не смогла совладать со своим телом. Неясный дурман сковал разум.