Глава 3. Пропасть

Чем ближе Александра подходила к дому, где вчера сняла угол, тем сильнее сковывало ее исстрадавшуюся душу горькое предчувствие. Мысли об оставленной на произвол судьбы Иванке путались с тем, что ждет дома. Возможно, надо было срочно уезжать из Петербурга, но в пустой, холодной комнате остались документы и деньги, без которых это невозможно. И стихи. Может, это глупо и наивно, но Пушкина притащила с собой из Михайловского все эти бумаги — черновики, отосланные назад вирши с красными пометками цензоров, заметки и рисунки. А еще дневник. Толстую зеленую тетрадь, в которую заносила все, что касалось только ее и еще одного человека. Но лучше бы никому не видеть эти записи, она и сама часто не хотела туда заглядывать. Разве что в редкие моменты горькой сердечной тоски… Открыв дверь квартиры, она смело шагнула в темную прохладу и замерла. Поэтессу окутала мрачная пыльная тишина, скрывающая в своей глубине нечто страшное, но между идти и стоять на месте не было выбора. И Александра побрела в сторону комнаты, которой хозяйка разрешила пользоваться, как собственной, пока не подселится новый жилец. В глаза ударил яркий свет масляной лампы, потом замерцали свечи. Она запоздало вспомнила, что в комнатах занавешены и наглухо закрыты окна, поэтому повсюду сумрак, будто на улице давно стемнело. Хотя еще нет и двенадцати. И как только Александра подошла к двери комнаты, ее схватило за горло тяжелое ощущение, будто угодила в коварную ловушку. А рядом внезапно возник знакомый силуэт — высокий, статный мужчина с холодным взглядом, одетый в голубой мундир с золотым галуном. Это был сам Бенкендорф, глава Третьего отделения императорской канцелярии! Или пока она была в ссылке, его повысили? Хотя неважно… Пушкина растерянно смотрела в спокойное лицо, а он мило улыбался ей. — Добро пожаловать домой, Александра Сергеевна. Он выглядел еще более уверенным и опасным, чем в их прежнюю встречу. Взгляд холодных голубых глаз говорил об одном — мужчина очень доволен, что Александра здесь. Беглянка не растерялась и стремительно рванулась в обратную от Бенкендорфа сторону, но не заметила тихо подошедших жандармов. Двое крепких мужчин в голубых мундирах, лица суровые, непреклонные. Выход перекрыт, путь отрезан. Еще одно движение назад, и они, до последнего невидимые в полумраке, схватили ее под руки. — Вы арестованы, госпожа Пушкина, — голос Бенкендорфа звучал мягко, почти ласково, но в интонациях звенел металл. — Возвращение из ссылки без дозволения властей является серьезным преступлением. От нервного напряжения и досады у Александры запылали щеки. Откуда они так быстро узнали? Как ее нашли?! — А про ваше участие в восстании, — продолжал тем же тоном Александр Христофорович, — мы поговорим попозже, и не здесь. Прошу… Сделав жест жандармам, он развернулся и вошел в комнату, девушку потащили следом за ним. — Но как вы… — начала, было, Пушкина, но в горле тут же пересохло, а слова куда-то пропали. — Тайная канцелярия всегда узнает все тайны, уж простите за каламбур, — усмехнулся Бенкендорф. — Вас надлежало бы отправить в ссылку, но ваши стихи найдены в домах бунтовщиков. В том числе и те, что не прошли цензуру. И вы виновны в бунте не меньше, чем если бы не пошли на площадь. В следующий момент девушка увидела беспорядочно разбросанные по полу листы, многие из которых были грубо затоптаны чужими сапогами. — И что дальше? — прошептала она, поняв, что сопротивление бесполезно. — Мы будем ждать распоряжений Его Величества Николая Павловича, — с издевкой промолвил Бенкендорф, словно в насмешку делая упор на выборе царя. — До тех пор вы будете находиться под моим личным надзором. Александра не успела ни возразить, ни дернуться, ни задать вопрос — на ее запястья надели туго сплетенные между собой веревочные петли. — Извините, кандалов с собой не носим, — хмыкнул Бенкендорф, наблюдая свысока за ее оторопевшим видом. — Раз уж вы посмели сбежать из Михайловского, придется принимать все меры предосторожности. Она не ответила. Лишь помолчала несколько секунд и задала вопрос, мучивший ее с самого начала: — Что с Пущиным? — Арест, крепость. К глазам подступили слезы, и тут же стало больно дышать. Иванка не смогла скрыться, спасая ее, а в итоге все оказалось напрасным. С каждым словом Бенкендорфа сердце Александры наполнялось тяжестью и беспомощностью. Ей казалось, что жизнь снова остановилась, повторяя замкнутый круг бесконечных несчастий и утрат. Под взглядами жестоких блюстителей порядка комната превратилась в клетку, стены сдавливали грудь, дыхание перехватывало от невыносимой тяжести происходящего. — Ваша участь незавидная, дорогая моя беглянка, — произнес Бенкендорф с тонкой нотой издевки. — Знайте, вас будут судить не только за возвращение из ссылки, но и за распространение запрещенных стихов, подстрекательство общества к мятежу и дружбу с теми, кто дерзнул поднять руку на трон нашего императора. Ее охватило ледяное оцепенение — то ли от жестоких слов, то ли от мыслей про Иванку. Сознание немело от лихорадочных мыслей. Вспомнилась предпоследняя встреча с подругой в Михайловском — с ней приехал Данзас, и потом они смеялись, шутили, строили планы на будущее. Потом Константин уехал на войну, а они сделали свой выбор. Теперь все исчезнет, канет в пучину новых страданий… — Ваши письма и дневники станут доказательствами вашей вины, — продолжил начальник тайной полиции, бросив короткий взгляд на стол, заваленный бумагами и книгами. — Их прочтут самые влиятельные чиновники империи, разберут каждое слово и оценят степень вашего участия в заговоре… Холод сковал тело Александры. Страшнее всего было осознавать, что вскоре каждый секрет, каждая мысль, записанная ею лично, станет достоянием государства и оружием против нее самой. Невольно она прикусила губу, борясь с желанием закричать от боли и горя. Тихий звук тяжелых и медленных шагов заставил ее вздрогнуть. Подойдя, Бенкендорф мягким движением коснулся подбородка своей пленницы. — …если наш государь не проявит должного милосердия. Она пропустила эти слова мимо ушей. Надежды не осталось, а впереди зияла черная бездонная пропасть, и лишь один светлый огонек казался ей последней возможностью сохранить хоть что-то хорошее. — Пусть меня посадят в камеру, соседнюю с камерой… Пущина, — попросила она надтреснутым голосом, в последний момент едва ли не назвав настоящее окончание фамилии Иванки. — Прошу… И тут же сглотнула, прекрасно понимая, насколько тщетная это просьба. Логичнее было бы молить о пощаде черта, чем его. — О нет, моя дорогая, — сказал он, направившись к двери. — Сегодня вы поедете в тайную канцелярию. Уверяю, нам с вами будет, о чем потолковать. Горькая истома наполнила Александру, она стояла неподвижно, стараясь сдерживать слезы. Комната погружалась в странную атмосферу молчания, нарушаемую лишь тяжелым дыханием двух жандармов за спиной и еле слышимым треском свечей. Александр Христофорович аккуратно положил стопку писем на письменный стол, поверх которого лежал толстый зеленый дневник Александры. Дневник распахнули, страницы раскрывались одна за другой, открывая сокровенные строки, написанные изящным почерком. — Здесь немало интересного, госпожа Пушкина, — заявил Бенкендорф спокойно, скользнув глазами по строкам, — такие вещи весьма небезопасны для тех, кто пытается сохранить свое положение. Голос генерала звучал твердо и угрожающе, однако внутри него слышалась усталость и разочарование от необходимости проводить подобные процедуры. Между тем, Пушкиной хотелось кричать, требовать защиты, бороться за свою честь, но она знала, что любое сопротивление приведет лишь к усилению наказания. — Все, что касается вас и вашего друга-декабриста, подлежит расследованию, — подчеркнул генерал. — Вы несете ответственность за последствия своих действий. В душе вспыхнуло отчаянное желание немедленно доложить, что Пущин — не тот, за кого себя выдает. Но Александра тут же выругала себя за этот порыв. Лучше бы никому не знать о тайне подруги, хотя бы до суда. А потом… «А потом может и не случиться», — устало подумала она, сделав первый шаг к выходу из комнаты.