Глава 6. Письма

Все двери в Тайной канцелярии открывались бесшумно, и только эта, ведущая в камеру предварительного заключения скрипела протяжно и противно. Когда жандармам пришло время уходить домой, они увели ее из кабинета начальства и заперли тут. Теперь как бы Александра ни была подавлена, а внутри нее все равно все сжалось, когда в этой прохладной темноте опять раздался этот невыносимый звук. А за ним раздались тяжелые медленные шаги. — Здравствуйте, Александр Христофорович, — вздохнула она, и хрустнула пальцами связанных веревочными петлями рук, чтобы они не затекли. — Я думала, вы уже спите. — Увы, ближайшие ночи мне будет не до сна. — Что, переехали в новый кабинет? — усмехнувшись, спросила она, вспомнив кое-что из прошлого. — Почти, — он ухмыльнулся в ответ, холодно посмотрев на свою пленницу. — Вот только завершу следствие над декабристами, и государь все устроит. — И надо мной? — А к вам у государя отношение особое, — заметил Бенкендорф, садясь напротив девушки за широкий стол. — Попросил не запирать вас в крепости, так что пока побудете здесь. Александра расстроенно вздохнула. — Вас что-то не устраивает? — Я ведь виновата не меньше остальных. Значит и должна находиться вместе со всеми, — ответила она твердо и чуть-чуть резко. На эти слова Александр Христофорович развел руками. — Извините, вопреки воле Его Величества вас к Пущину не отведу. — А вы что-нибудь делаете без его приказа? — хмыкнула она, сверкнув глазами. Александр Христофорович слегка приподнял бровь, уловив нотки сарказма в ее голосе. По суровому лицу пробежала легкая, хитрая усмешка. — Милая Александра Сергеевна, — проговорил он тихо, медленно перебирая бумаги со стихами на столе и взвешивая каждое слово, — неужели вы полагаете, что я действую исключительно по указке императора? Безвольный исполнитель? Боюсь, вы меня недооцениваете. Кое-какие решения я принимаю сам… особенно тогда, когда речь идет о столь важной персоне, как вы. Она внимательно посмотрела на него, изучая выражение лица и тон голоса. Глаза Пушкиной снова опасно блеснули, отражая смесь ярости и отчаяния, смешанных с той внутренней силой, которую невозможно было сломить даже такому человеку, как Александр Христофорович Бенкендорф. — Ваше влияние известно всему Петербургу, — процедила она сквозь зубы, сжимая кулаки, отчего веревочные петли еще сильнее врезались в кожу. — Вы всегда действуете осторожно, скрываясь за спиной государя. Но разве кто-то способен скрыть правду от собственной совести? Его взгляд стал жестче, холодный стальной блеск отразился в глазах. Быстрая пауза, наполненная напряженной тишиной, повисла между ними, словно невидимая преграда, разделявшая два мира — мир свободы и тот кошмар, которым стала жизнь Александры в стенах Тайной канцелярии. — Совесть? — произнес он почти шепотом, едва заметно качая головой. — Когда судьба державы висит на волоске, мои личные чувства становятся незначительными. Ее дыхание стало резким и неровным, ведь воздух вдруг сделался густым и тяжелым, а сдавливающая грудь тревога захлестывала все сильнее. Она пыталась остаться спокойной, несмотря на страх и напряжение. — Вы умело играете словами, Александр Христофорович, — тихо сказала она, бросив быстрый взгляд на сложенные бумаги на столе, стараясь не показать своего волнения. — Говорите о судьбе государства, будто не имеете личной заинтересованности в расположении царя. Но вы прекрасно знаете, что я тоже переживаю за судьбу страны, даже оказавшись здесь. Слова прозвучали твердо, но голос дрожал, выдавая внутреннюю борьбу, которой она не хотела показывать. В душе Александра еще с Михайловского чувствовала себя одинокой и брошенной, хотя в глубине сердца теплилась надежда, что правда однажды восторжествует. — Вам кажется, что ваша работа спасет Россию, но разве можете вы увидеть дальше собственного носа? — прошептала она, подавшись вперед. — Разве декабристы мечтали иначе? Она остановилась, ожидая реакции, понимая, что задевает самую чувствительную струну души этого человека. Однако ответа не последовало. Бенкендорф продолжал молчать, уставившись в окно, будто размышляя о чем-то своем, далеком от происходящего в камере. — Достаточно, — наконец произнес он, с мягкой и вежливой интонацией, от вкрадчивости которой не хотелось жить и дышать. — Давайте поговорим о ваших стихах. Все они, не прошедшие цензуру, лежат здесь. И еще немного — в моем кабинете. Но больше меня интересует ваша зеленая тетрадь. — Я записывала в нее свои мысли, — честно сказала Александра. Он наклонился ближе, внимательно глядя ей прямо в глаза, в которых отражалась вся горечь ее положения и непокорность духа. — Мысли, говорите? — протянул он задумчиво, проводя пальцем по поверхности стола. — Знаете, Александра Сергеевна, ваши мысли порой опаснее любых стихов. Ведь именно мысли порождают идеи, а идеи — действия. Она молчала, лишь сжала губы, выражая неприязнь и недовольство таким обращением. Сердце билось быстрее, и она почувствовала, как в душе вновь разгорается та самая искра бунтарства, которая не раз приводила к неприятностям. — Что же вы хотите узнать обо мне? — спросила она спокойно, хотя в голосе слышалась скрытая угроза. — О моих мыслях, настроении? Или вы ищете повод обвинить еще в чем-нибудь? Бенкендорф усмехнулся, не отводя взгляда. — Нет, милая Александра Сергеевна, я ищу истину и пытаюсь защитить хоть кого-нибудь от сумбура мироздания, — он сделал паузу, давая своим словам время проникнуть глубже. И поверьте, если вы будете откровенны, возможно, некоторые обстоятельства вашей жизни изменятся к лучшему. Она замерла, чувствуя, как полыхают внутри страх и злость, отчаянно сражаясь друг с другом. — Откуда такая неожиданная забота обо мне? — насмешливо хмыкнула она. — Неужели ваш долг теперь помогать арестантам? — Моя забота о вас вызвана скорее практическими соображениями, — ответил он мягко. — Ваша репутация известна многим, и, если вы снова начнете открыто выступать против власти, последствия будут непредсказуемыми. Но если мы найдем общий язык… Она подняла голову, и решительно расправила плечи. — Я не продаю душу, Александр Христофорович, — выдохнула Александра. — И даже обещания лучших условий не заставят меня изменить свои убеждения. Бенкендорф улыбнулся уголком губ, холодно и презрительно. — Как благородно, — сказал он тихо. — Но иногда благородство становится роскошью, которую не каждый может себе позволить. Помните об этом, Александра Сергеевна. Возможно, завтра ваше положение изменится, и вам придется все-таки сделать выбор. С этими словами он встал и, не прощаясь, направился к двери. Пушкина несколько секунд смотрела в его удаляющуюся прямую спину, затем обронила чуть слышно: — Любовные письма… Мужчина остановился и спросил, не утруждаясь повернуться к ней лицом: — А подробнее? — То, что написано в зеленой тетради, — пояснила Александра, — посвящено только одному человеку. Я не успела бросить ее в камин. Но если у вас хватит совести читать эти страницы, то воля ваша. Бенкендорф все так же стоял к ней спиной, и отчего-то казалось, что он ухмыляется, довольный такой победой. — Благодарю за дозволение, любезная, — сказал он негромко, прежде чем выйти из комнаты. Ключ повернулся в замочной скважине, и девушка осталась одна, в тишине, глядя на одинокую свечу. Она опустилась на лавку, оперлась подбородком на руки, сложенные на коленях. Она знала, что его интересуют вовсе не любовные признания, и это понимал и сам Бенкендорф. Для него важны были не слова любви, а имена тех, кому доверяла Александра. Именно их следы в письмах могли послужить новым поводом, чтобы усилить давление на ее близких друзей и единомышленников. Александра тяжело вздохнула, позволяя своему сознанию вернуться назад, к воспоминаниям, которые вызвали те самые строки, написанные в зеленой тетради. Она помнила каждую букву, каждую мысль, каждая строка оживала перед ее внутренним взглядом. Но Бенкендорф и сам не знал, на что нарывается. Лучше бы ему не читать эти страницы. Или прочесть и оставаться настолько пораженным, что следствие передадут кому-нибудь вялому и незаинтересованному. Тогда, возможно, и вину Иванки уменьшат. Сквозняк слабо заворчал в щели окна, усиливая ощущение неизбежности, которое глодало изнутри. Но среди мрачных теней, которыми пропиталась камера, появилась крошечная искорка уверенности. Александр Христофорович, выходя из коридора, почувствовал странное беспокойство. Внутри его сознания шевельнулась мысль, предвещавшая нечто большее, чем обычное поражение. Он знал, что девушка, пережившая две ссылки и посмевшая сбежать из последней, невероятно сильна духом. При первой встрече он счел ее беспечной девицей с сомнительной репутацией, но теперь каждый ход мог обернуться совершенно непредсказуемым исходом.