Глава 7. Боль

Иванка почувствовала, как мир вокруг нее сжался до размеров этой тесной каморки. Слова императора, словно ледяные иглы, пронзили ее сознание. Плеть… Эта мысль обожгла сильнее любого удара. Она представляла, что такое пытки, слышала рассказы о жестокости, но никогда не представляла, что испытает это на себе. Солдаты вошли в комнату, их лица были непроницаемыми. Один из них держал в руках плетку, сплетенную из толстой кожи. Иванка закрыла глаза, пытаясь унять дрожь. Она представляла себе Александру, ее горящие глаза, ее пламенные речи о свободе и справедливости. Эти воспоминания должны были придать ей силы, но вместо этого в сердце закрадывался страх — не за себя, а за тех, кого она могла предать. — Вы уверены в своем решении молчать? — спросил Николай с убийственной вкрадчивостью, подойдя к ней сзади. Эта близость пугала еще сильнее. Иванка замерла, стараясь не дрожать и не замечать, что солдат с плеткой подходит все ближе. Первый удар рассек воздух, оглушительно хлестнув по спине. Боль была невыносимой, острой, будто раскаленное железо прикоснулось к коже. Иванка стиснула зубы, чтобы не закричать, и почувствовала, как по щеке скатилась слеза. Второй удар пришелся по плечу, третий — по бедру. Каждый удар отнимал силы, каждая секунда казалась вечностью. Сознание начало затуманиваться, боль заглушала все остальные чувства. В голове мелькали обрывки мыслей, лица друзей, родных. Она видела перед собой Александру, ее улыбку, ее уверенный взгляд. «Держись, Иванка, держись», — словно слышала она ее голос. — Тише, тише, — Романов нежно погладил ее по волосам, и боль на время прекратилась. — Почему же вы плачете? Начинаете жалеть о попытке устроить переворот? — Нет… — шепнула она одними губами. — Ни за что… Раздался сухой смешок. — Очень хорошо, — хрипло отозвался мужчина, и кивнул солдату. Плеть взметнулась снова, обрушившись на измученное тело с новой силой. Иванка вскрикнула, не сдержавшись, и почувствовала, как по спине потекла горячая кровь. Сознание то приходило, то уходило, словно она плыла в мутном потоке. И только боль: всепоглощающую, всепроникающую заполнившую все ее существо. Николай продолжал говорить тихим, вкрадчивым голосом, пытаясь сломить ее волю. — Дорогой Иван Иванович, как насчет вашей подруги Пушкиной? Ее стихи нашли в вашей квартире, думаете, об этом забудут? — Это я… написал… — Да, разумеется вы. Пушкинским почерком, — он опять погладил ее по голове, а потом крепко взял за волосы на затылке и запрокинул голову пленницы, чтобы заглянуть в полные боли глаза. — Хватит уже, Пущин. Дальше сладкая речь стала убийственно ядовитой. Он рассказывал о последствиях ее молчания, о тех, кто пострадает из-за ее упрямства. Иванка слушала его, сквозь пелену боли и отчаяния, и в ее сердце росло чувство вины. В какой-то момент она потеряла счет ударам. Боль стала чем-то абстрактным, далеким, словно она наблюдала со стороны за происходящим. В голове звучал только один вопрос: сколько еще она сможет выдержать? Сколько еще сможет молчать? Она знала, что если сломается, то предаст все, во что верила, предаст тех, кто доверился ей, признается в причастности Сашеньки, в конце концов. Но боль была невыносимой, она разрывала ее на части, и сил сопротивляться почти не осталось. Вдруг свист плети утих, боль резко отступила, а сознание нырнуло в спасительную тьму.

***

Белая рубаха арестанта стала красной. Иван Пущин повис на ремнях, привязывающих его к стулу, уронив голову на грудь. Подойдя, Николай попытался приподнять голову за подбородок, но потерпел неудачу. Странное дело, он не ожидал, что пленник так быстро потеряет сознание, но сейчас важнее было не думать, а вернуть Пущина в сей бренный мир и по возможности продолжить допрос. Или хотя бы оставить живым под охраной. — В мои покои, — сказал он коротко и отрывисто. Затем поразился тому, с какой легкостью солдат поднял Ивана, не понадобилась даже помощь второго конвоира. Совсем что ли он сильно бедствовал, что не ел каждый день? Так с виду не тощий. Не то, чтобы у Николая возникла потребность заботиться о декабристе, но потихоньку прорастало в душе любопытство. В покоях Николая Ивана положили на широкую кушетку, обитую бархатом. Лицо его было бледным, на висках выступили капельки пота. Император велел позвать лекаря, который принялся снимать липкую от крови рубашку, обрабатывать раны, не очень-то надеясь привести узника в чувство. Для этого потребовалось снять кандалы с его рук, удивительно изящных и красивых для мужчины. Николай наблюдал за происходящим с нескрываемым интересом. В этой бледной, измученной фигуре едва угадывался мятежник, мечтавший о свержении монархии. Что двигало им? Неужели лишь идеалы свободы и равенства? Но просто смотреть ему быстро наскучило, и царь отвернулся. Ждать пришлось долго, уходить из покоев не хотелось, хотя он вполне мог переночевать в своих. Следовало все проконтролировать и убедиться, что пленник переживет эту ночь. Почему-то для Николая это вдруг стало важным. — Государь… — врач закончил свою работу и приблизился к нему с озадаченным видом. — Ваш… гость… жив, но сильно… утомился, — слова он подбирал на редкость осторожно. — День-другой и он поправится… — Но? — тут же спросил Николай, уловив недосказанность. — Ваше императорское величество, посмею заметить, это не мужчина… Теперь лицо царя стало примерно таким же, что и у доктора. Они вдвоем одновременно повернулись к кровати, на котором безмолвно лежала лицом вниз рыжеволосая девушка. Иссеченная спина была свободна, но плотная ткань, перематывающая грудь, осталась нетронутой. Это чудо, но на нее не попало почти ни капли крови. В последнее время Николая мало что могло удивить, но это… — Хорошо, доктор. Оставьте меня с ней наедине. Дождавшись, пока тот выйдет из комнаты, царь медленно приблизился к кровати и негромко сказал в пустоту: — Так значит, вы женщина? И снова меня удивляете, Ив… А я ведь даже не знаю, как вас называть. Ликование победы над врагом сменялось растерянностью и замешательством. Погрузившись в размышления, Николай понимал, что даже если допустить ошибку и проявить мягкость, репутация империи и его собственная власть окажутся под угрозой. Однако поддаться столь необычному явлению означало столкнуться с последствиями, непредсказуемыми и серьезными. И он принял решение остаться внимательным наблюдателем, изучить ситуацию глубже, сохранить контроль над ситуацией и самим собой. Снова склонившись к пленнице, он убрал прядь волос с ее взмокшего лица и, мягко улыбнувшись, произнес: — Теперь у меня к тебе еще больше вопросов.