Глава 17. Встреча

В опустевшем поместье царило мрачное спокойствие, усиленное зимним холодом. Генерал и Александра прошли в гостиную, и она присела, чтобы отдохнуть после долгого пути. Он же оглядывался по сторонам. Его движения были размеренными и спокойными, однако во взгляде теплилось беспокойство. Меньше всего на свете хотелось находить здесь крамолу, еще меньше хотелось вести Пушкину на заклание. Но ведь она сама захотела такой участи. Если бы спокойно сидела в Михайловском, даже не думая о побеге в столицу, все бы обошлось. Конечно, кроме того, что у декабристов нашли ее стихи, не прошедшие цензуру. — Я найду нужные бумаги, — уверенно сказал он, и начал расставлять на столе чайные чашки. — И отправите меня в Сибирь вместе с бунтовщиками? — Вы тоже бунтовщица, Александра Сергеевна. Вы пришли на Сенатскую площадь. Кстати, — помедлив, он глянул на нее в упор, острым и тяжелым взглядом, — известно ли вам, что ваш друг Иван Пущин — переодетая девица? — Известно, — отозвалась Александра, сглотнув горький ком в горле. — Что с ней? — Получил недавно письмо от государя, — Бенкендорф выдержал короткую, но мучительную паузу, — что содержат под охраной во дворце. Его Величество упоминал, что не собирается подвергать ее строгому наказанию. Пушкина одарила его светлой и радостной улыбкой, затем посмотрела в окно. Показалось, что сквозь серые зимние тучи проглядывают солнечные лучи. — Что до вас, — Бенкендорф встал и направился к посудному шкафчику, — ваша участь зависит не столько от желания сотрудничать, сколько от моего умения видеть между строк. Александра слегка вздрогнула, услышав слова генерала. Уловить, что подруга пока в безопасности, было для нее величайшим чудом. Мысли вернулись обратно, к декабрьскому восстанию. А ведь уже январь. Новый год наступил незаметно, в мелочах, суете, и долгом, не всегда желанном пути. Она посмотрела в заледенелое окно, там, под синевой сумерек, слабо виднелись заснеженные деревенские дома и темнеющий вдалеке лес. Тихие и неподвижные деревья согнулись под белыми шапками в ожидании тепла. — Значит, она жива… — тихо произнесла Александра. — Да, жива, — мягко подтвердил генерал, испытывая странную нежность. Но внутри его души все еще теплилось сомнение: удастся ли защитить ее от грядущих перемен. Впереди суд над декабристами и прочие неприятности. В комнате вновь повисло молчание, нарушаемое лишь редкими звуками скрипящего паркета да шумом зимнего ветра за окном. Александр смотрел на нее, и сердце его сжималось от противоречивых чувств. Он хотел быть справедливым, но долг обязывал следовать суровым законам империи. — Я знаю, что ваше сердце полно любви и сострадания, — наконец заговорил генерал. — Но мы оба знаем, насколько опасна свобода мысли и слова. Вам предстоит выбрать путь сопротивления или покорности. Она подняла взгляд, в глазах отражались тени прошлого и надежды на будущее За окном постепенно стемнело, снежинки медленно кружились в воздухе, освещенные мягким светом луны. — Я выбрала сопротивление, — ответила Александра твердо, хотя голос дрогнул в последний момент. — Мои стихи будут жить вечно, несмотря ни на что! Бенкендорф тяжело вздохнул, понимая всю сложность ситуации. Она была права, ее творчество — мощное оружие против самодержавия, символ свободы. Генералу приходилось признать, что судьба Пушкиной теперь зависит не столько от законов империи, сколько от его собственных решений. Они долго смотрели друг другу в глаза, словно пытаясь проникнуть в самые глубины душ друг друга. Наконец, генерал нарушил тишину: — Ваша любовь к свободе и стремление выразить себя достойны восхищения, Александра Сергеевна. Я понимаю ваши чувства, но… Он замялся, выбирая слова осторожно, стараясь смягчить неизбежное разочарование. — Завтра мы отправимся обратно в Петербург. Император не приказывал оставлять вас в ссылке. Он сам решит вашу участь. Александра быстро кивнула, принимая неизбежное. — Вы знаете, я счастлива, — сказала она, помедлив. — Потому что в противном случае нашла бы способ сбежать отсюда. Хмыкнув, Бенкендорф нежно обнял ее за плечи, притянул к себе, наслаждаясь этим вечером и ее близостью. — О, Александра Сергеевна, я и не сомневался.

***

Император Николай Павлович сидел в своем кабинете, задумчиво глядя на портрет покойного отца Павла Петровича. Перед ним лежали многочисленные письма и доклады о событиях последнего месяца. Одним из последних документов была бумага, подписанная рукой самого начальника Третьего отделения, графа Александра Христофоровича Бенкендорфа. «Стихи Пушкиной Александры Сергеевны найдены и конфискованы. Автор доставлена в Петербург, ожидает дальнейшего расследования…» Николай нахмурился, вспоминая юную поэтессу, чьё имя стало символом мятежа среди дворянской молодежи. Вспоминались строки ее стихов, полных пламенных порывов и стремления к справедливости. Вспомнил он также и то, к чему это привело. Кровавое восстание, погибшие люди, и неминуемый суд для зачинщиков.

***

«Они сошлись — волна и камень»… — напряженно думала Пушкина, считая каждый свой шаг. Вдвоем с Бенкендорфом она вошла в царский кабинет, и увидела там молодого мужчину в красном. Глядя внимательно, он улыбался, и ей отчего-то отчаянно захотелось дерзить. Словно догадавшись об ее намерениях, Бенкендорф опустил на женское плечо тяжелую ладонь и слегка сжал, безмолвно предупреждая о последствиях. — Здравствуйте, Александра Сергеевна. — Ваше императорское величество… Он благосклонно улыбнулся, внимательно разглядывая мятежницу, поэтессу, любимую женщину Бенкендорфа. Необходимо было поговорить без сухого официоза, поэтому царь легко встал из-за стола. — Пойдемте, — сказал он негромко. — Умеете играть в теннис? Не успела Пушкина сказать и слова, как услышала тихий, но до боли знакомый голос из глубины помещения: — Нас не учили в лицее спортивным играм, ваше величество. Из полумрака показалась невысокая фигура девушки с рыжими волосами, и Александра собрала все силы, чтобы постараться не рвануться из рук Бенкендорфа, чтобы обнять свою бесценную подругу.