Самое время... болтать с тобой

      Амала сидела на своей маленькой кухоньке — точнее, за столом, на который поставили вазу с букетом из белых роз, — куталась в плед, который заботливо накинули на плечи, и пила воду из стакана, который ей вложили в руки. На ногах — махровые носки, про которые она совсем забыла.       Сидела — и смотрела.       Смотрела с немым растущим изумлением, как капитан Киллиан Лайтвуд готовит на её кухне.       Он совершенно по-хозяйски открыл шкафчики и холодильник – извлёк оттуда кастрюлю, тарелку, нашёл молоко, какую-то крупу.       Его движения были собранными и лёгкими, будто делал это уже десятки раз. Рукава рубашки он закатал до локтей, обнажив сильные крепкие предплечья с тонкими венами. На правой руке, словно страж, свирепо затаился бенгальский тигр — татуировка.       Амала удивлённо приподняла брови — не ожидала увидеть на теле военного такое изображение. В её представлении офицеры должны были быть безукоризненно строгими, словно списанными со страниц уставов. Но, похоже, времена менялись.       «Бенгальский тигр… – она задумалась. – Почему именно тигр?»       Но тут же, спохватившись, отвернулась к окну. Сейчас было важнее собраться с мыслями, чем позволить себе задумываться обо всём, что она о нём не знала. Она должна была держать себя в руках, потому ущипнула себя за ногу под пледом.       «Это происходит на самом деле…» — подумала она, чувствуя, как сердце в груди стучит чуть быстрее.       — Со мной всё в порядке, — в который раз повторила Амала, сбрасывая с плеч плед.       Киллиан не сразу ответил. Он стоял у плиты, слегка наклонившись вперёд, и деревянной ложкой аккуратно помешивал что-то, что пахло молоком. Его каштановые волосы чуть растрепались, и несколько прядей падали на высокий лоб.       Выглядел таким сосредоточенным, будто готовил не обычную еду, а какое-то лекарство.       — Твой ответ, что ты сегодня ничего не ела кроме завтрака, — заметил он спокойно, но со стальной ноткой в голосе, — означает, что ты не в порядке.       Амала уже набрала в грудь воздуха, чтобы возразить, но Киллиан бросил через плечо короткий строгий взгляд. Красноречивый настолько, что слова застряли у неё в горле.       — Если не есть целый день, — продолжил Киллиан, всё с той же собранной невозмутимостью, — то не только в обморок можно грохнуться.       Амала лишь хмыкнула в ответ — едва слышно, сквозь нос — и отвернулась к окну. Киллиан вздохнул, не раздражённо и не с упрёком. Он уже успел понять, что спорить она не станет.       Потому что его жена упряма, но не безрассудна.       И всё же взгляд Амалы, словно притянутый невидимой нитью, вновь вернулся к нему.       Смотрела на его спину — между лопаток, где под тонкой тканью рубашки угадывались сильные мышцы, — и с каждым ударом своего сердца всё острее осознавала: насколько абсурден, невозможен, неправдоподобен этот день.       Ещё утром она варила себе кофе и жарила тосты на этой самой кухне — медленно и лениво. Более того, у неё не было никого на примете, кто бы пришёл к ней: поужинать, переспать, а потом, как водится, уйти.       И вот сейчас… на её кухне хозяйничает не какой-то там… теоретический мужчина, а целый муж. И он уж точно никуда уходить не собирался.       Амала впервые за этот сумасшедший день позволила себе подумать о предстоящей ночи.       Она бы солгала, если бы сказала, что раньше об этом не думала. Конечно, думала. Каждый день думала, с того момента, как увидела его идущим по коридору.       И её воображение, щедро подогретое эмоциями и гормонами, рисовало такие картины, что Амала была даже рада, что они не венчались в церкви — иначе не смогла бы смотреть в глаза священнику, не краснея.       Но теперь… Теперь думала она об этом иначе. Рационально. Трезво. Они останутся вместе на ночь.       Внутри всё скрутило узлом. Ладони стали влажными, сердце забилось где-то в горле.       Вновь бросила Амала осторожный взгляд на Киллиана. Он стоял у плиты, слегка опершись на край кухонной поверхности, широкоплечий… крепкий… Рубашка на нём натягивалась на спине, подчёркивая рельеф мышц, а закатанные рукава обнажали загорелые, сильные руки.       Амала сглотнула.       Возможная близость становится все вероятнее и вероятнее...       Больше не могла она усидеть на месте. Тело снова требовало движения, занятости, порядка. К тому же она так кстати вспомнила о том, что хотела прибраться в спальне — о разбросанной одежде, открытой сумке, одинокой туфле, валяющейся посреди ковра.       Поднявшись, она подхватила упавший на пол плед и направилась в сторону спальни, на ходу перекидывая волосы на левое плечо.       — Если вздумаешь упасть в обморок — кричи, — предупредил Киллиан, едва глянув в ее сторону.       — Ты услышишь грохот моего бренного тела, — отозвалась Амала, уже шагая по коридору.       Несмотря на лёгкую слабость, она убралась довольно быстро. Поменяла постельное бельё, собрала разбросанные вещи, а те, что пыталась аккуратно уложить в сумку, просто закинула в неё — не потому, что собиралась их взять или куда-то ехать в ближайшее время, а потому, что так было быстрее, чем раскладывать всё по местам.       На самом деле она ещё не решила… будет ли между ними то самое – кожа к коже, дыхание в дыхание – то, что по умолчанию полагается делать в браке.       А ещё Амала проработала в военном департаменте уже полгода — и за это время кое-что успела понять о военных.       Они любят порядок. Чистоту. Опрятность. Точность.       Опустила она глаза, чтобы еще раз оглядеть пол, и обратила внимание на махровые носки, которые ей на ноги надел Киллиан. Белые, мягкие, с серой резинкой.       «Скорее всего, он уже видел, что у меня тут не убрано...» – прикрыв глаза, подумала Амала.       Ведь эти носки явно были взяты из ящика в комоде, который она так и не закрыла.       Просто сегодня всё вышло из-под контроля.       Поцелуй в кабинете, свадьба за два часа, объятия в прихожей, и теперь — военный муж, готовящий что-то на кухне, как будто так и надо.       Амала вздохнула, покачала головой и с силой закрыла ящик комода. Уже собиралась вернуться на кухню, но, проходя мимо зеркала, невольно зацепилась взглядом за собственное отражение. Остановилась.       В мягком свете вечерней лампы её силуэт выглядел почти призрачным — распущенные волосы, домашний халат, небрежно запахнутый на талии, бледная кожа, уставшие глаза.       «Бледная, растрёпанная, невзрачная…» — мрачно отметила она, показавшись самой себе чужой.       Возможная близость становилась менее и менее вероятной.       Когда Амала вернулась на кухню, настроение её заметно остыло — как чай в забытой чашке. Она шагала медленно, задумчиво, немного сутулясь, будто несла на плечах груз собственных сомнений.       Амала вновь опустилась на край стула и с подозрением окинула взглядом столешницу.       — Я не голодна, — предупредила она, неуверенно поправляя край халата.       — Ага, — лишь коротко отозвался он, словно это не отменяло его намерений.       Он поставил перед ней глубокую тарелку — горячая овсянка на молоке с аккуратным кусочком сливочного масла и тёмной каплей мёда в самом центре, расплывающейся золотым кругом по поверхности. Тонкий пар поднимался над кашей, наполняя кухню уютным ароматом детства и чего-то… надёжного.       В этот момент поняла Амала, насколько она голодна.       — Очень по-английски, — пробормотала она с напускным безразличием, слегка вздёрнув нос и взяв ложку в руку.       — Приятного аппетита, — спокойно сказал Киллиан, присаживаясь на стул. Он сел к ней боком, положив левую руку на стол и вытянув свои длинные ноги.       Амала поднесла первую ложку ко рту… и чуть не застонала от удовольствия. Горячая, нежная, чуть сладковатая — каша оказалась идеальной.       — Это вкусно! — выдохнула она, прикрыв набитый рот ладонью.       — Вот и славно, — кивнул он.       — А ты разве не будешь?       Киллиан только качнул головой:       — Ты кушай, кушай.       Девушка пожала плечами и принялась за еду. Каша оказалась горячей, сладкой, молочной — именно такой, какой ей неосознанно хотелось.       — Такую овсянку любили мои сёстры, — вдруг отметил Киллиан, — я им готовил на завтрак, когда они были маленькие.       Амала застыла с ложкой во рту и с интересом посмотрела на него:       — Так ты… старший брат?       — Да, — кивнул он.       Их взгляды встретились.       — А я — старшая сестра. Но у меня один брат.       Киллиан ухмыльнулся:       — Ну, вот видишь... Мы — идеальная пара.       Амала добродушно закатила глаза и продолжила есть с аппетитом — под его одобрительным взглядом.       — Это правда вкусно, — снова сказала она с мягкой улыбкой, — спасибо.       Киллиан повёл плечом, будто отмахиваясь от её похвалы.       — Мой отец всегда говорил, что настоящий мужчина должен позаботиться, чтобы у его семьи была крыша над головой и еда на столе, — произнёс он, глядя прямо перед собой.       Голос его был спокойным, но в интонации слышалась лёгкая, будто затёртая временем, грусть.       Амала чуть задержала ложку у губ. Хотелось сказать, что её отец уж точно о таких вещах не думал.       — Он очень правильно тебя воспитал, — тихо отметила она, поводя ложкой по тарелке, собирая остатки. — Я ему так и скажу, как встречу!       Киллиан усмехнулся левым уголком рта.       — Не встретишь, — произнёс он, не поднимая глаз, — он умер, когда мне было шестнадцать.       — Киллиан… прости. Мне жаль.       Он покачал головой и встал, забирая её тарелку.       — Не извиняйся. Ты бы ему понравилась.       Он прошёл к плите и, не спрашивая, наложил ещё пару щедрых ложек каши. Потом, поставив перед ней порцию добавки, начал хлопать себя по карманам брюк, пока не достал смятую пачку сигарет.       — Ты не против, если я закурю?       Амала покачала головой.       Кивнув, он подошёл к окну и распахнул его. Осенний воздух хлынул внутрь — прохладный, сыроватый, с запахом мокрой листвы и ночного Лондона.       Амала была все ещё голодна, потому продолжила уплетать сладкую кашу. Едва глянула в его сторону и… застыла. Ложка повисла в воздухе, а рот остался чуть приоткрытым.       Никогда прежде девушка не считала процесс курения чем-то особенно эстетическим. Она и сама в школьные и университетские годы пробовала закурить — больше из любопытства, чем из желания. Но каждый раз лишь кашляла, плевалась и кривлялась. Эта вредная привычка не прижилась в ней, да и к запаху табака она относилась всегда ровно, без отвращения или восторга.       Но сейчас... на её маленькой кухне…       Киллиан стоял у окна, небрежно прислонившись к стене плечом, одна его рука в кармане брюк, а в другой — сигарета. Каждое его движение — лёгкое подрагивание пальцев, медленная затяжка, выдох сквозь чуть приоткрытые губы — казалось неуловимо гармоничным. Его профиль, чёткий и мужественный, был слегка подсвечен тусклым кухонным светом. Серебристо-серые клубы дыма вились вокруг головы, подобно змейкам.       И в этом было что-то завораживающее.       Амала поймала себя на мысли, что, возможно, дело вовсе не в курении. Может быть, это просто Киллиан. Он сам — весь, целиком — был невыразимо красивым в эту секунду. Статный, высокий, уверенный — и в то же время немного уязвимый, особенно когда, задумавшись, медленно выпускал дым в открытое окно.       Ложка всё ещё висела в воздухе. Амала очнулась только тогда, когда капля мёда капнула ей на тыльную сторону ладони.       Она быстро опустила взгляд, чувствуя, как горят щёки.       «Да, что же ты со мной делаешь, Киллиан Лайтвуд…» — мелькнуло у неё в голове, когда она положила ложку в тарелку и тяжело выдохнула, уронив лицо в ладони.       В груди разливалось тёплое щекочущее чувство... такое глупое, такое неподобающее для взрослой женщине. Чувствовала себя влюблённой школьницей… И тот факт, что этот мужчина теперь её муж, только усиливал головокружение, а не помогал с ним бороться.       Киллиан лениво обернулся через плечо.       — Что-то... не так? — осторожно спросил он.       Вместо того чтобы назвать реальную причину, Амала говорит о том, что гложет её последние несколько часов.       — Да, не так... — выдохнув, сказала она. — Я ничего не сказала родным. Ладно бабушка... — голос её дрогнул, — ей сейчас нельзя волноваться. Но ни маме, ни брату я тоже ничего не сказала.       Слова давались ей тяжело. Каждое вырывалось сквозь сжатые пальцы, за которыми она упрямо прятала лицо.       — Я и так постоянно чувствую себя виноватой... а теперь ещё и это.       На несколько секунд повисло молчание, нарушаемое только лёгким поскрипыванием кухонного стула, на котором сидела Амала.       — Из-за чего ты чувствуешь себя виноватой? — мягко уточнил Киллиан.       В её груди всё скрутилось в тугой узел.       «Потому что я — плохая дочь, безалаберная внучка и невнимательная сестра...» — подумала она, сжавшись внутри от стыда, но вслух сказала совсем другое, чуть горько усмехнувшись сквозь пальцы:       — Все старшие или единственные дочери чувствуют себя в чём-то виноватыми. Это... как врождённый дефект.       Она не видела, но прекрасно представила, как он, выдыхая последний клубок дыма, аккуратно тушит сигарету, затем закрывает форточку, и тёплый воздух вновь заполнил кухню.       Почувствовала, как Киллиан подошёл и присел напротив, опять боком, потому что его длинные ноги попросту не помещались бы под её скромный столик. Тёплыми ладонями он осторожно обхватил её запястья и отнял руки от лица, заставляя Амалу взглянуть на него. Серые глаза Киллиана были полны внимания и, кажется, тревоги, отчего у неё ёкнуло сердце.       — Ты не виновата, Амала. Ни перед кем, — тихо сказал он, заглядывая ей в глаза. – Ты просто... выбрала себя. И выбрала меня.       Амала едва сдержала дрожь, а Киллиан улыбнулся уголком губ и мягко, по-доброму продолжил:       — Мы вместе поедем к твоей семье. Хоть завтра.       — Нет, только не завтра! — всполошилась Амала и почти испуганно округлила глаза. Киллиан негромко рассмеялся, будто заранее знал, что она так отреагирует.       — Хорошо, — легко согласился он. — Поедем, когда ты сама скажешь. Я всё объясню — возьму всю вину на себя. Скажу, что сам настоял, что это была моя идея...       Он чуть крепче сжал её ладони, согревая их своим теплом.       — Твоя мама будет знать, что ты счастлива. Твоя бабушка увидит тебя любимой и защищённой. А твой брат... — Киллиан усмехнулся. — Думаю, мы с ним найдём общий язык. Что он любит?       — Баскетбол.       — Отлично! Поиграю с ним в баскетбол. Я даже поддамся... чуть-чуть.       Амала тихо рассмеялась, сама себе удивляясь той лёгкости, с какой его слова вытеснили из её души всю ту тяжесть и страх, что копились в ней долгое время. Окатила её с головой волна облегчения, да такая сильная, что захотелось заплакать.       — Ты слишком много думаешь, — прошептал он, наклонившись вперед так,что его лоб почти коснулся её. — И накручиваешь себя по пустякам.       Что-то внутри запротивилось его словам, его спокойствию, его уверенности — какая-то вредная, пакостная её часть, которая всегда искала подвох, ждала обмана, боялась слишком быстро поверить в счастье.       Оттого захотелось Амале запротестовать, возразить, что всё совсем не пустяки, что её вина и проблемы реальны, что всё слишком серьёзно…       Но она чуть дёрнула руки, и он без сопротивления отпустил их. Взяла свою тарелку и машинально поднялась, собираясь помыть её, чтобы занять себя чем-то рутинным. Но Киллиан одним лёгким движением перехватил её.       — Я сам.       Амала молча опустилась на стул и в который раз за этот день подумала, насколько сюрреалистичным было всё происходящее.       Пытаясь ухватиться за реальность, за что-то знакомое и твёрдое, Амала нарочно направила мысли на работу: департамент, их «культурно-аналитический» отдел, командировка, от которой она сегодня безрассудно отказалась.       Тупое тяжёлое чувство стыда, пусть и слабое, пробудилось где-то в груди — и странным образом отрезвило её лучше холодного душа.       Цепляясь за это ощущение, она заговорила:       — Что там на работе? Ты отдал мои заявления?       Киллиан, который в этот момент аккуратно ополаскивал тарелку в раковине, обернулся и коротко кивнул:       — Да, всё отдал.       — Ты говорил со стервой Уилмингтон? — уточнила Амала, скрестив руки на груди.       — Что? — Киллиан, вновь обернулся и бросил на неё смеющийся взгляд через плечо. — Ты называешь свою начальницу стервой?       Амала смутилась, тут же поняв, как звучат её слова — особенно перед своим мужем, который знает её пока только с хорошей стороны, включая и служебную. Она поёжилась и пробормотала, словно извиняясь:       — Ну... Она правда отравляет жизнь всему отделу. — Неловко поёрзала на стуле, чувствуя, как щёки предательски разогреваются. — Но я всё равно должна быть профессиональней...       Киллиан тихо фыркнул.       — Расслабься. Что касается мисс Уилмингтон…

⋆⁺₊⋆ ☀︎ ⋆⁺₊⋆

      Когда Киллиан во второй раз за день переступил порог «культурно-аналитического отдела», его сразу же встретили улыбками — Лили и Сара, которые с трудом скрывали своё веселье и едва заметно ему махали.       Он не успел и двух шагов ступить, как навстречу ему, словно вихрь, устремилась старшая женщина в строгом тёмно-синем костюме и с неумолимым выражением на лице.       — Вы по какому вопросу? — в её голосе звенела настороженность, пока она отмечала про себя ранговые нашивки на его предплечьях. — Капитан?       — Хотел передать заявление на отпуск вашего индолога, — спокойно произнёс Киллиан, протягивая аккуратно сложенные листы.       Он почти физически ощутил, как за его спиной Лили и Сара синхронно затаили дыхание — в предвкушении сцены.       Мисс Уилмингтон взяла бумаги, и пробежав их цепким взглядом, кивнула сама себе.       — Прошу пройти в мой кабинет, капитан?..       — Лайтвуд. Капитан Лайтвуд, — уточнил он.       Старшая женщина смерила его оценивающим взглядом с головы до пят, после закатила глаза и пробормотала на выдохе:       — Амала Лайтвуд. Всё ясно…       Развернулась резко и пошла вперёд, не оборачиваясь.       Киллиан, бросив напоследок короткий взгляд на подружек своей жены, — те жестами изображали «она не в духе», «держись» — двинулся следом.       В кабинете мисс Уилмингтон сразу выдала без обиняков:       — Не могу сказать, что я удивлена, капитан. Подобная выходка вполне в стиле мисс Кхан... — она намеренно сделала паузу, подчеркнуто исправившись, — вашей жены.       Женщина обошла стол и опустилась в своё кресло.       — Но я думаю, что брак пойдёт ей на пользу.       Киллиан приподнял бровь.       — Простите?       — Вы прекрасно меня поняли, капитан, — отрезала мисс Уилмингтон, не удостоив его лишним взглядом. — Я не привыкла повторяться.       Она поправила очки на переносице, придвинула к себе бумаги и снова тщательно их перечитала, сверяя даты с большим настольным календарём.       — Вы ведь знали, на ком женились, капитан. — Её голос стал строже. — Амала... высокого мнения о себе. Ей не чужды тщеславие и мнительность. — Переводя взгляд на свои пометки, женщина чеканила каждое слово. — Однако я полагаю, что семейная жизнь поможет ей избавиться от подобных слабостей.       Киллиану стоило огромных усилий не закатить глаза.       Он коротко кивнул, сдержанно подитожив:       — Если все формальности соблюдены, я могу идти?       Мисс Уилмингтон скользнула по нему взглядом поверх очков.       — Идите.       Киллиан развернулся, коротко попрощался и уже на самом пороге услышал её напутствие, брошенное с лёгкой, почти незаметной усмешкой:       — Помните, капитан. Мнительный разум плодит демонов. А у вашей жены их, поверьте, полно.

⋆⁺₊⋆ ☀︎ ⋆⁺₊⋆

      — Что касается мисс Уилмингтон...— Киллиан усмехнулся. — Она молча выслушала меня. Очень холодно, очень официально. Сделала вид, что ей глубоко безразлично.       — Так значит, отпуск подписан? — уточнила Амала, скептически прищурившись.       — Подписан, — подтвердил он. — И у нас есть пять дней. Только ты и я. Без работы. Без приказов. Без стервы Уилмингтон.       Амала хмыкнула и подумала:       «Странно даже — как сильно я переживала… А ведь в сущности... ничего ужасного я не сделала».       Никого не подвела в беде. Всего лишь слегка осложнила жизнь своей начальнице — и как следствие, самой себе. Департамент её дождётся. Стопка бумаг на рабочем столе тоже.       Но пообещала подумать об этом потом. Ведь на мгновение в памяти вспыхнула Калькутта — старая, вечно пыльная и живая.       Откуда-то знала Амала, что в начале осени тёплый воздух насыщен запахами благовоний и пряностей, виделись ей шумные базары, что ютились в тени колониальных особняков, и слышалось, как у причалов Ганга гудели лодки.       Вспомнила господина Вайша — интеллигентного и внимательного. Стало чуть-чуть жаль, что она не поедет, что не увидит своими глазами тот древний город, о котором столько читала.       Амала сглотнула, неуверенно провела языком по сухим губам, чувствуя, как внутри всё снова сжалось — тугой пружиной.       — Ты... — она запнулась, но всё-таки продолжила: — Ты говорил с мистером Хейзом? Киллиан не сразу ответил. Он спокойно вытер тарелку кухонным полотенцем, а затем так же спокойно убрал её в шкафчик.       — Да, — наконец сказал он, не оборачиваясь. — Поговорил, когда отдавал твоё заявление.       Амала сжала ладони на коленях, впиваясь ногтями в ткань халата. Силой заставила себя спросить:       — И что он сказал?..

⋆⁺₊⋆ ☀︎ ⋆⁺₊⋆

      Хейз не был удивлён, когда его секретарь вежливо сообщил о приходе капитана Лайтвуда. Мужчины в силу своей работы иногда пересекались, пусть и нечасто. Да и о подвигах Киллиана Хейз был наслышан — профессиональная репутация Лайтвуда в военном департаменте была безупречной.       Поднявшись и выйдя из-за стола, мистер Хейз протянул руку:       — Капитан Лайтвуд, рад вас видеть.       Короткое твёрдое рукопожатие. Обмен вежливыми приветствиями.       — Мистер Хейз, не буду отнимать ваше время, — сразу перешёл к делу Киллиан, протягивая несколько листов. — Это касается индолога, которая должна была сопровождать вас в Калькутту.       Хейз подошел ближе и машинально взглянул на бумаги:       — Мисс Кхан?       — Теперь миссис Лайтвуд, — спокойно уточнил Киллиан. — Семейные обстоятельства. Она не сможет поехать.       На лице Хейза промелькнуло недоумение, но оно тут же сменилось лёгким удивлением, когда он всмотрелся в поданные документы. Мужчина добродушно покачал головой, поглядывая то на Лайтвуда, то на заявление с новой подписью — «Амала Виктория Лайтвуд».       — Служебный роман, значит, — пробормотал он с усмешкой и похлопал капитана по плечу. — Мои поздравления! За такое надо выпить!       Киллиан было хотел отказаться, но Хейз только отмахнулся, рывком открыл секретер и вытащил стаканы и бутылку с янтарной жидкостью.       — Бренди, — коротко пояснил он, наполняя стаканы. — Очень хороший. Они подняли бокалы.       — За долгий и счастливый брак! И за миссис Лайтвуд! — провозгласил Хейз, весело блеснув глазами.       — За неё, — отозвался Киллиан, хотя пил осторожно, едва пригубил.       Когда стакан Хейза опустел, Киллиан, сдвинув брови, задал вопрос, который обязан был спросить:       — Я надеюсь, у Амалы не будет проблем... из-за этой истории? Из-за отказа от командировки?       Хейз усмехнулся и, прищурившись, дал понять одним взглядом:       — Нет, капитан. Всё будет в порядке.       Он снова налил себе бренди, сделал внушительный глоток и, словно алкоголь развязал ему язык, добавил с неожиданной откровенностью:       — На самом деле я даже рад, что всё так обернулось.       — Рад? — Киллиан вскинул бровь.       — О, не поймите меня неправильно, — спешно добавил Хейз, отставляя стакан. — Ваша жена — замечательная девушка. Умная, трудолюбивая. Немного кипишная, как и все женщины, по моему опыту. Но... если честно, я не планировал брать её с собой. Киллиан напрягся.       — Но приказ о её командировании был официальным, — сухо заметил он. Хейз кивнул и понизил голос:       — Приказ пришёл свыше. Индийская сторона настояла. Они не просто просили индолога — в Калькутте наших специалистов хоть отбавляй. Они требовали именно вашу жену.       В кабинете повисла напряжённая тишина. Хейз снова пригубил бренди, будто хотел смыть с языка лишние слова.

⋆⁺₊⋆ ☀︎ ⋆⁺₊⋆

      — Поздравил со свадьбой. Сказал, что понимает и что желает нам счастья, — спокойно отозвался Киллиан.       Амала медленно подняла на него глаза, внимательно, почти испытующе. В её взгляде явно читался немой вопрос — она ждала продолжения. Деталей.       Но Киллиан молчал, стоя к ней боком и вытирая руки полотенцем.       — И никаких... последствий? — осторожно уточнила Амала.       Встретившись с ней взглядом, он с самым серьёзным выражением кивнул:       — Никаких последствий.       Амала выдохнула, чувствуя, как еще одной проблемой в её жизни стало меньше.       — Из тебя так себе… болтушка, — с легкой усмешкой поддела его она, откинувшись на спинку стула.       Киллиан чуть склонил голову набок, будто изучая её, и ответил с невозмутимой серьёзностью:       — Учитывая мою работу, умение «не быть болтушкой» — очень ценное качество.       Киллиан начал вытирать кухонную поверхность салфеткой, хотя та была чистая. Амала же сидела за столом, подперев подбородок рукой, и, наблюдая за его размеренными движениями, наконец решилась спросить:       — Ты всегда такой?       — Какой такой? – не оборачиваясь, переспросил он, увлеченно протирая ручку духовки.       — Такой... непрошибаемо спокойный? — осторожно уточнила Амала.       Он на секунду замер, словно размышляя над её словами, потом наконец заговорил, выбрасывая салфетку в мусорное ведро:       — Я тоже волнуюсь и переживаю. Я же человек, Амала…. Просто я научился отделять одно от другого. Есть вещи, о которых стоит волноваться. А есть такие, что не стоят ни минуты беспокойства. Наверное, это тоже хорошее умение для моей работы...       Киллиан снова посмотрел на неё: спокойно, уверенно. И в этом взгляде было столько тепла, что Амала вдруг почувствовала, как её собственные страхи и сомнения начали отступать, таять от какого-то невидимого внутреннего света, исходящего от него.       Она смотрела и ловила себя на мысли, что впервые за долгое-долгое время ей не хотелось искать подвох или готовить пути к отступлению. Её сердце, такое осторожное и упрямое, всё же начинало верить…       Сложно сказать во что конкретно. В судьбу? В него? В них?       Амала чуть склонила голову, и мысль, теплившаяся где-то в самом центре её существа…       «Мне кажется, или...»       …внезапно вырвалась наружу.       – ...с тобой мне ничего не страшно.       Тихо, почти удивлённо, но она это произнесла вслух.       Киллиан сделал к ней шаг, явно собираясь что-то сказать, что-то пообещать... но Амала опередила его. Она встала на ноги, чуть покачнувшись от резкого движения, но всё же сделала этот недостающий шаг к нему.       Неуверенно, словно боясь спугнуть этот странный миг, положила руки ему на грудь. Сердце под ладонями билось ровно и сильно.       Киллиан накрыл её руки своими — от его пальцев стало так тепло, что по коже сразу побежали мурашки.       — Ответишь на вопрос? — спросила она совсем неслышно.       — Снова проверка? — улыбнулся он уголком губ, мягко.       — Нет... да... возможно... — пробормотала Амала, не поднимая на него глаз, уставившись в одну точку, где заканчивался ворот его рубашки и начиналась шея.       — Задавай, — вздохнув, согласился он.       Амала закрыла глаза на миг, собираясь с силами. Киллиан почувствовал лёгкую дрожь в её руках под своими ладонями.       — У нас всё получится? — выдохнула она наконец.       Губы дрогнули, и в этом простом наивном вопросе звучала вся глубина её страха.       — Что?       — Ты и я. Мы. У нас. У нас получится? — повторила она чуть громче, но голос её всё равно казался очень хрупким.       Под этим вопросом Амала имела в виду всё.       Не только их внезапный стремительный брак. Не только совместную жизнь.       Она спрашивала о будущем.       О возможности быть по-настоящему нужной. Любимой.       О праве на счастье, в которое всё ещё страшно было поверить.       Они встретились взглядами.       Амала дрожала, как листок на ветру — от страха, от надежды, от осознания того, как много поставлено на карту одним этим днём.       И тогда Киллиан, не отводя глаз, уверенно и спокойно сказал:       — Конечно. Всё получится.       Он притянул Амалу в объятия, крепко прижимая к себе. Его ладонь медленно скользнула по её голове, ласково поглаживая волосы - как успокаивают кого-то маленького, как оберегают самое дорогое.       — Я сделаю всё, чтобы получилось, — шепнул Киллиан над её ухом.       Амала вдохнула его запах — смеси табака, мяты, теплой кожи и чего-то неуловимого, родного — и почувствовала, как растворяются… её беспокойства, сомнения, страхи. Как растворяется она сама.       Словно весь мир, тревожный и громоздкий, сузился до этих рук, этих объятий, этого голоса.       — Ты мне веришь? — тихо спросил он.       Амала уткнулась ему в грудь, чувствуя, как её щека прижимается к тёплой ткани рубашки, а в ушах отзывается ровный успокаивающий стук его сердца.       — Верю, — ответила она.       И на душе стало чуть-чуть легче.       И страшно, и светло одновременно.       Спустя одни объятия, одно обещание, один глубокий вздох облегчения и один поход Амалы в ванную, чтобы умыться, Киллиан вдруг заявил:       — Ну, всё, я пошёл.       Амала, задумчиво рассматривавшая свой букет из белых роз, подскочила на месте.       — Что? Куда? Зачем? — воскликнула она, почти в панике, и буквально перегородила ему путь.       Мнительный разум плодит демонов...       — Это что-то по работе? — задыхаясь от волнения, спросила она. — Поэтому тебе нужно уйти?       Киллиан спокойно положил ладони на девичьи плечи и, мягко поглаживая их большими пальцами в успокаивающем движении, заглянул в её глаза.       — Нет, это не из-за работы, — проговорил он низким ласковым голосом, от которого хотелось успокоиться даже против воли. — Но это был тяжёлый день. Я вижу, как сложно тебе принять… всё, что происходит. И это нормально. Тебе нужно время... пространство, чтобы всё уложить внутри себя. Я не хочу давить на тебя.       — Ничего мне не нужно! — вспыхнула Амала, вырываясь из его рук.       Начала недовольно расхаживать по кухоньке, снова и снова перевязывая пояс халата. Причем выглядела при этом весьма воинственно.       — Где это видано, чтобы молодожёны ночевали раздельно?! — Резко повернувшись к нему, она грозно потрясла пальцем. — И если ты сейчас скажешь: «Я сейчас так сделаю, и значит так делают», то я тебя ударю!       Киллиан с видимым удовольствием наблюдал за её негодованием. Глаза его смеялись, хоть он и пытался сохранить невозмутимый вид. Он протянул руки, чтобы поймать жену в объятия, но Амала на этот раз ловко отшатнулась и даже шлёпнула его по рукам.       — А как же первая брачная ночь?! — возмутилась она, глядя на него исподлобья.       На губах Киллиана медленно, лениво расползлась до неприличия знающая и пошлая улыбка.       — Прекрати так улыбаться! — Вспыхнула Амала и толкнула его в грудь обеими ладонями. Он лишь сильнее рассмеялся, легко перехватив её запястья.       — Позволь напомнить, — проговорил он, потирая лицо ладонью, всё ещё едва сдерживая смех, — что ты чуть в обморок не грохнулась, когда дверь мне открывала. Мне как-то не хочется тебя откачивать после первой брачной ночи.       Амала застыла, ошарашенная подобным предположением, а потом, не выдержав, прыснула в откровенный смех.       — Ха-ха-ха! — Запрокинула голову она. — Что же ты там такое собирался со мной делать, что меня придётся откачивать?       Киллиан склонил голову набок, пристально и слишком уж многозначительно глядя на неё:       — Наберёшься сил... и узнаешь.       Амала была недовольна таким раскладом.       Этот день — безумный, неожиданный, полный прыжков через голову здравого смысла — обязан был закончиться так, как положено, правильно. Иначе зачем всё это было?       Привыкла Амала к определённому порядку вещей. Привыкла, что когда дело доходило до близости, то именно мужчина брал инициативу в свои руки. Даже если она сама этого хотела.       Предполагала Амала, что в какой-то момент Киллиан потянет к ней свои сильные руки, его губы — найдут её шею, его дыхание — согреет её кожу.       Ожидала Амала, что Киллиан прошепчет ей что-то у самого уха — что-то, от чего по её телу пробегут мурашки...       А теперь вот — он собирался уйти. Под благородным предлогом: «дать ей время», «пространство», «позволить всё осознать».       Но Амала воспринимала это совсем иначе. Останется она одна в своей маленькой квартирке — наедине с оглушительной пустотой, что разрастётся внутри, как только он закроет за собой дверь.       Ощутила Амала, как где-то глубоко внутри неё начинало закипать странное упрямство — горячее и вязкое, как смола. Как будто все накопившиеся за день эмоции — страхи, надежды, смущение, вина — вдруг сплавились в одно-единственное чувство: желание удержать.       Желание не отпускать его. Ни на шаг. Ни на миг.       Это было что-то… давно забытое. Очнулась в ней та её часть, которую она редко выпускала наружу — та часть, что привыкла бороться и стоять на своём.       — А если попрошу, чтобы ты остался? — тихо спросила Амала, разворачиваясь к нему лицом и делая недостающий шаг.       Глаза её округлились, потемнели от внутреннего волнения, став почти просящими. Губы приоткрылись, дыхание вырвалось короткой дрожью. Она положила ладони ему на грудь — осторожно, будто касалась чего-то хрупкого. Лёгкое прикосновение, от которого сердце могло запросто сорваться с места.       Киллиан замер.       Он буквально чувствовал перемену в ней: в голосе, в движениях, в энергии её тела. Быстрота, с которой она сменила тон, — от обиды к мягкой просьбе — заставила его прищуриться, взглянуть чуть подозрительно.       — Обещаю, что не буду посягать на твою честь, — добавила Амала, и уголки её губ мило дрогнули.       Эта фраза вызвала у него невольную улыбку, неторопливую и тёплую.       — Давай просто разговаривать. — Она склонила голову чуть вбок, уставившись на него снизу вверх, да с таким выражением, которое, казалось, ни один мужчина на свете не мог бы проигнорировать.       Киллиан смотрел на неё ещё миг, будто борясь с собой. А потом медленно выдохнул, как человек, который знал: он проиграл с самого начала.       — Ладно... — произнёс он чуть сдавленно. — Давай просто разговаривать.       Услышав его согласие, Амала расплылась в широкой, абсолютно довольной улыбке — такой, что, казалось, она сейчас и вправду начнёт прыгать от радости.       Выдыхая, провела Амала ладонями вверх от его груди к плечам, поглаживая уверенно и жадно. Широкие крепкие плечи, сильные руки — когда её пальцы сжали его запястья, в этом движении звучал немой, но очень собственнический жест: «Моё!»       — Я приготовлю традиционный индийский чай! — весело объявила она, отступая назад почти на цыпочках. — Ты пробовал его когда-нибудь?       Киллиан, не сводя с неё глаз, лениво опёрся на край стола. В его взгляде было столько нежности и тайного восторга, что у Амалы даже дыхание перехватило.       — Нет, — признался он, его голос был низким, тёплым, как прикосновение. — Не пробовал.       Амала, подпоясав халат покрепче, живо заскользила по кухоньке, словно вся наполнилась новым смыслом. Она поставила на плиту небольшую кастрюлю, налила воду и, не оборачиваясь, начала доставать с полки баночки со специями.       — Масала-чай — это не просто чай, — начала она, заглядывая через плечо на Киллиана, который, вытянув ноги, сидел за столом и наблюдал за ней с лёгкой улыбкой. — Это как... маленькая церемония.       Она бросила в воду пару крупных стручков кардамона, размяв их пальцами так, чтобы аромат вырвался наружу.       — Кардамон — душа чая. Без него — никак, — пояснила Амала. — Он дает сладкий, почти цветочный аромат.       Следом отправила в воду ломтик свежего имбиря.       — Имбирь для бодрости.       Маленькая палочка корицы, гвоздика и несколько горошин черного перца упали в воду за имбирем.       — Корица — для тепла и уюта. А перец... — она лукаво улыбнулась, — чтобы не забывали, что жизнь должна слегка жечь.       Киллиан улыбался глазами и не перебивал. Слушал и запоминал каждое её слово.       — Потом добавляют чай. Мама всегда добавляет крепкий чёрный. Никаких там зелёных или искусственных. Только настоящий ассам, — с особым уважением в голосе сказала Амала и всыпала в кипяток горсть чая.       В кастрюле зашумела вода. Девушка склонилась над ней, вдыхая поднимающийся аромат, продолжила:       — Потом молоко. Много молока. Чтобы чай был густым и теплым, как объятия в дождливый день.       Она плеснула молока прямо в кипящую смесь, и кухню тут же наполнил нежный сливочный запах.       — И много сахара, — усмехнулась Амала, щедро отсыпая сахар. — Мама говорит, что в том городе, где она родилась, чай пьют сладким-сладким. Как сама жизнь там — густая, пряная и слишком быстрая, чтобы быть горькой.       Сделала тише огонь и стала аккуратно следить за тем, как чай поднимается, потом чуть отступает, вновь поднимается, оставляя на стенках кастрюли молочные разводы.       — Бабушка рассказывала, что на улицах далекого индийского города, где прошла ее жизнь, его подают в кулхар. Это такие маленькие глиняные чашки. После выпитого чая кулхар обычно выбрасывают, потому что считается, что она впитала в себя всё плохое. Это часть философии: очищение через простые удовольствия.       Когда чай настоялся, и пряные ароматы полностью раскрылись в парящем воздухе кухни, Амала аккуратно сняла кастрюльку с плиты. Перелила густой янтарный напиток через ситечко в небольшой заварочный чайник, а затем осторожно принялась разливать по чашкам.       — У меня нет кулхар, — словно извиняясь, проговорила она, ставя на стол две простые тяжёлые чашки — такие, что дольше сохраняли тепло, чтобы можно было обхватить ладонями и согреть руки. — Только по праздникам мы пили чай из таких... Всё было каким-то особенным тогда. — Она чуть улыбнулась своим воспоминаниям, наливая чай до самых краёв.       Амала села напротив, подогнула ноги под себя и с затаённой улыбкой наблюдала, как он берёт чашку в ладони.       Киллиан сперва вдохнул аромат – его ресницы дрогнули, затем осторожно сделал первый глоток.       Мгновение он молчал, прищурившись, а Амала не смела вдохнуть, ожидая его вердикта. Наконец опустил чашку, облокотился на спинку стула и, глядя на неё, произнёс:       — Это... охренительно вкусно.       У Амалы вырвался облегчённый смешок. Она тут же прикрыла губы пальцами, пряча свою торжествующую улыбку, но глаза её все равно засияли.       Девушка осторожно подняла чашку обеими руками и сделала маленький глоток. Горячая масала мягко обволокла язык. Сначала Амала почувствовала лёгкую сладость молока, затем терпкую пряность имбиря, остринку чёрного перца, древесную ноту кардамона и тепло корицы, которое разлилось по груди мягкой волной.       — Знаешь... — проговорила она, и её голос стал чуть тише, чуть мягче. — У нас дома всегда варили масалу осенью, когда дождь идет почти каждый день. На веранде, за большим низким столом, в старых чашках...       Амала улыбнулась, но не той яркой девичьей улыбкой, а почти незаметной, задумчивой — такой, какую люди дарят только самым тёплым воспоминаниям.       — И пахло везде пряностями, мокрой землёй и чем-то...       Киллиан, молча глядевший на неё, наклонился чуть ближе, опираясь локтем на стол. Его голос прозвучал мягко, почти шёпотом:       — Чем-то?       Амала опустила глаза на свою чашку, покачала её в ладонях, вдыхая поднимающийся пар.       — Наверное, так пахнет дом... детство... — её голос едва дрогнул, — счастье.       На мгновение между ними повисла тишина. Простая кухня, два человека и две тяжёлые чашки на столе. И целый мир воспоминаний, мечт и надежд, простирающийся между ними.       – Расскажи ещё…       – Что рассказать?       – Что хочешь…       И Амала рассказывает ему.       Рассказывает о доме, где выросла.       О маме и бабушке, чья жизнь, казалось, осталась в прошлом — в стране, где солнце светило для них ярче, теплее, счастливее, чем здесь.       О чувстве, которое долго не могла осознать, но которое всегда жило в ней: что даже появление на свет её и брата — ничего не изменило в мире их матери и бабушки. И в этом тихом признании не было ни обиды, ни злости — только какая-то печальная усталость.       Её рассказ идёт несмело, сбиваясь местами, словно боится услышать собственные признания вслух. Но Киллиан не торопит, не перебивает — только чуть склоняет голову набок, как бы обнимая вниманием каждое произнесённое ею слово.       Амала улыбается краешком губ и говорит, что с детства любила Индию. Её культуру, историю, музыку, праздники. Что не удивительно — в доме, где даже воздух был пропитан ностальгией по далекой родине.       — Но если быть честной... — она опускает взгляд в чашку, в которой уже почти не осталось чая, — я стала индологом скорее ради них. Ради мамы. Ради бабушки. Чтобы они могли мной гордиться.       Признаётся ему и самой себе.       Этот момент был особенным. Не из-за громких слов. Не из-за личных признаний. А потому что Киллиан молчал и слушал.       И его молчание было не пустым, а наполненным. Терпением, уважением, силой. И Амала — впервые за долгое время — позволила себе быть собой.       — А на самом деле... — продолжила она, голос её стал почти шёпотом, — я даже не знаю, чем бы хотела заниматься по-настоящему. Каждый раз, когда думаю об этом... меня будто парализует страх.       Казалось, Киллиан собирался что-то сказать — Амала почувствовала это по тому, как он чуть глубже вздохнул. Она подняла глаза и встретила его взгляд — спокойный и надёжный.       Он помедлил. Видимо, заметил в её глазах страх, тот самый… который парализует. И потому, в обмен на её откровение, он делится своим. Совсем тихо, почти буднично, Киллиан произнёс:       — Я больше десяти лет не разговариваю с мамой.       Амала застыла. Сердце её забилось чаще, ощутив вес его слов. Она тоже молчала. Просто смотрела, позволяя ему говорить — делает так же, как он.       И Киллиан рассказывает ей.       Об отце, который много работал и почти не бывал дома, потому их всегда было двое — он и мама.       О том, что он привык быть рядом с ней, ловить перемены маминого настроения, подстраиваться под её ритм. Мыть посуду с ней, вешать вместе полку, учиться в тишине, когда она отдыхала. Кэтрин Лайтвуд была непростой — немного капризной и временами с ней было… тяжёло.       Рассказывает, что очень близок со своей сестрой Кэролайн.       – Я её практически вырастил. Да и сам рос вместе с ней, взрослея быстрее, чем полагалось, – признается Киллиан. – Мне кажется, что родители завели сестру для меня, а не для себя. А когда родилась Вивьен, то я посчитал это очень безответственным поступком с их стороны.       Амала не скрывает свою улыбку на такое его замечание.       — Все говорили: «Ох, Киллиан, ты, наверное, так хотел сестричку!» – произнес он вкрадчиво-сюсюкающим тоном, так что становится понятно, что передразнивает какую-то соседку. — А Киллиан ничего не хотел. Нам с мамой и так было хорошо.       Он провёл рукой по волосам, словно пытаясь стряхнуть тяжесть воспоминаний.       — То что я не общаюсь с матерью… Иногда... — Он пожал плечами. — Иногда проще простить друг друга молча. Издали. Без новых ссор, без новых разочарований.       Амала слушала, почти не дыша. Его голос был спокойным, но в этом спокойствии слышалась боль. Та самая, которую закапывают глубоко, чтобы не чувствовать каждый день. Сделался в этот самый момент Киллиан для Амалы понятнее.       Ближе… роднее.       После этого разговор пошел легче. Возможно, потому что они больше не касались острых тем. А, возможно, потому что между ними зародилось доверие.       Они говорили — то перебивая друг друга, то смеясь, то ненароком замолкая.       Амала рассказала, что с детства обожает запах скошенной травы и сирени, что каждое воскресенье ходит на службу в протестантский собор, а в индийский храм — лишь по большим праздникам. Призналась, что однажды в университете попробовала курить марихуану, но тот опыт оставил её равнодушной.       Киллиан в ответ усмехнулся и сказал, что иногда не спит по ночам, когда ему сняться погибшие товарищи – те, с кем прошёл полмира. В такие ночи он идет на кухню, пьет чай, курит и слушает музыку — любимые группы «Led Zepplin» и «The Rolling Stones». И признается, что когда-нибудь, «когда закончится эта суматоха», он хотел бы пожить в доме у моря.       Улица за окном потонула в тишине, не горел ни один фонарь — как будто задремала не только улица, но и весь Лондон. Время медленно сползло за полночь, углубилось во второй час ночи, и комната теперь дышала иначе: мягко, сдержанно, в полголоса.       О, могла бы Амала просидеть и проболтать так с ним до утра. Но у неё был план.       Посмотрела на Киллиана. Он сидел, слегка развалившись на кухонном стуле, вытянув ноги, с полуулыбкой на лице. Его осанка — чуть менее собранная, взгляд — почти рассеянный. Расслабился. Вот и хорошо. Она хотела, чтобы он чувствовал себя именно так. Амала поднялась и принялась собирать их чашки, что давно опустели. Для порядка. Для вида.       — В глаза бьёт, — бросила она, выключая основной свет.       Осталось лишь пару лампочек над мойкой. Амала незаметно развязала пояс, и в тёплом рассеянном свете халат мягко соскользнул с её плеч, открывая белизну ночнушки, лёгкой и струящейся по телу.       Она не торопилась, что-то переставляла, двигалась почти бесшумно — как во сне. В какой-то момент, когда на мгновение опустила руки, ткань соскользнула окончательно, и халат остался лежать у её ног.       — Амала.       Киллиан произнес её имя, будто выстрелил.       Она не обернулась. Просто оперлась ладонями о столешницу.       — М-м?       — Не дразни меня, — медленно выдохнул он. — Это может плохо кончиться.       Эти слова не были угрозой. Это было предупреждение — сдержанное, почти болезненное. Голос его стал чуть хриплым, напряжённым, будто в нём билось нечто, что он долго сдерживал, но теперь оно готово сорваться в любую секунду.       Мурашки побежали по её спине, словно чуткие пальцы. Амала закрыла глаза и не ответила — не потому, что не хотела, а потому, что слов уже не хватало.       Только дыхание. Только поворот. Только шаг. Один, ещё один… в его сторону.       Киллиан смотрел на неё, не мигая словно весь мир сжался до одной точки — до её фигуры в мягком свете кухонной лампы. Его серые глаза, обычно спокойные, как лондонское небо, теперь потемнели, наполнились хищным блеском, промелькнуло в них что-то первобытное.       Мужской взгляд обжигал сильнее, чем любое прикосновение. Будто бы он уже касался её. Тонко, точно. И чем дольше он смотрел, тем сильнее в ней нарастала дрожь, потому что Амала понимала: он не просто хотел её. Он хотел её всю.       Подошла ближе. Остановилась, чуть склонив голову набок, наблюдая, как в его горле вздрогнул кадык — он сглотнул. Медленно, не спеша, как будто это движение было частью танца, она опустилась к нему на колени. Ночная рубашка мягко скользнула вверх по ее бедру, а руки легли ему на плечи, уверенно и нагло.       — Я тебя обманула.       Выдохнула Амала – губы почти касались его, дыхание щекотало кожу.       — Мы не будем разговаривать.       Почувствовала, как его пальцы нашли её талию, прошептала на ухо:       – Раздевайся.