— beata stultica

　　　Отвратительное его сердце 　　　низменно билось в груди. 　　　И каковы же будут итоги… 　　　таких же низменных чувств? 　— Зандик, — осеклась Сохре, трогая юношу за плечо; тот предпочел ответить ей рвано, подергиваясь, — сегодня кое-что важное. Помнишь? 　— Помню. Короткий, раздраженный вздох с тонких, обветренных его губ срывается. Он смахивал мох и пыль с деталей механизма. Это было важнее, чем Сохре. Он чувствовал своей спиной мерзкий, липкий взгляд её темных, больших глаз. Тот раздражал. Он чувствовал, как Сохре в последнее время н е ч т о отвратительно-мешающее сжирало. 　　　Одно слово — 　　　любовь. 　　　Её сердце билось; ради него. 　　　И он слышал этот гул, 　　　словно мотор автоматона. 　— А над нами ведь такой солнечный день. Даже сумерские розы уже начинают цвести. Хотя их вегетационный период только через неделю…! Сохре улыбнулась, поправляя на мантии герб Амурты. Зандика, пожалуй, в силу своих познаний та сравнить могла с красноплодником. Алые глаза на фоне зеленых лесов и песков пустыни — были словно драгоценные, кровожадные рубины. А вот характер — не лучше по дюнам блуждающей колючки. И хранят в себе те — такой же зловещий секрет, как и сам Зандик. Но Сохре — вопреки здравому смыслу — давала волю своим чувствам; 　　　её сердце билось; 　　　билось, билось, билось. До тех пор билось — пока в его красно-безумном, пытливом только до неё одной — науки! — взгляде не загорелась новая искра. Отвратительная искра. И ничто человеческое, что разлагалось в нём и по сей день, Зандика уже не остановило бы. Нежные касания её плеч сквозь его мантию — для любого юноши стали бы дурманом. Подобно стелющейся траве в недрах оазиса — столь желанная, сладостная; столь притягательная и красивая. Но Зандик не наслаждается ею — о, только не он; вопреки всем ожиданиям. Его рубиновый взгляд лишь пустеет. Зрачки расширяются, улыбка вьется легким, предвкушающим безумием. О, любовь, право, чувство мешающее амбициям — и Сохре, обнимающая его плечи, самый наглядный пример. И это противное — липкое, ползущее вдоль ребер и до дрожи опоясывающее и душащее миокард чувство — чушь. Оно лишь сковывает. И поэтому Сохре становится лишней деталью механизма. 　　　Стоило только её сердцу 　　　забиться ради него. 　— Слушай… я… Сохре молвит тихо, полушепотом. Девичьи губы налились алым, щеки порумянели. Она Зандика берет за мантию, тянет к себе; пытается что-то человеческое в его грудной клетке услышать. И смотришь лишь влюбленно-стыдливо — с надеждой! — в глаза его, и… пустота пронзает, словно ядовитый шип. Юноша улыбается; и улыбается безумно где-то в уголках тонких-тонких, почти что хищных губ. О, несомненно, что же любые инженеры и ученые в своих опытах делают с лишними, поломанными деталями? 　　　Верно. Ликвидируют их. 　— Ах, прости, но ты уже не подлежишь починке. Зандик сжал её руку — до треска тонких, хрупких костей; Зандик посмотрел на неё — до безумия почти что равнодушно; Зандик потянулся к ней — до отвратительного скрежета меж зубов. Как за добычей; как за материалом; как за разбитой шестерней, которая уж совсем для работы непригодна. И участь у той — увы! — лишь одна была — долой. 　　　Но сердце её всё ещё 　　　билось, билось, билось; 　　　ради него. Только любовь для него не более — чем разбушевавшаяся физиология мозга; не более — чем человеческая глупость и не более чем — отравляющая болезнь. Зандик считал любовь ловушкой, считал, что та не имеет в жизни его никакого смысла. Но Зандик и не знал при этом, что это вообще такое. 　　　И не узнает, впрочем… 　　　ведь ему не интересно. 　　　Не та науки область; 　　　не то практическое изыскание. 　　　В целом для него не т о. Зандик уповал лишь на одно — эксперимент. И сейчас взбунтовавшийся — с подкрученными е г о руками винтиками и шестернями — автоматон лишь шёл вперед. И его не волновали слёзы Сохре; его не волновал этот девичий крик и хруст её костей. Равно как и Зандика — мало что волновало. Как и бездушную, в любви никому не распинавшуюся — машину. И раздавленное тело девушки теплилось перед ним багровым месивом — большие глаза, сломанные руки, изувеченное тяжелым металлом лицо. Сохрэепросто не успела убежать; Сохрэ просто н е х о т е л а убегать. 　　　О, это была всего лишь с л у ч а й н о с т ь. 　　　Доказательство того, 　　　что любовь не сильнее всего на свете; 　　　Доказательство того, 　　　что любовь, в принципе, 　　　никого не может спасти. Сохре мертва. А руки Зандика в крови. Впрочем — ему ли не всё равно? Не всё ли равно, как он в своих изысканиях далеко сможет зайти? Смерть, кровь и чужая любовь — всего лишь константы в математических выражениях тех или иных уравнений и кривых. 　　　И Сохре просто не повезло; 　　　не повезло стать 　　　всего лишь переменной в уравнении; 　　　такой ненужной и пустой. 　— Ты была наглядным примером глупого человека. Человека, сделавшего в нашем деле… о, совсем другой и совершенно ничтожно-глупый приоритет. Зандик улыбается. Отвратительно улыбается — до безумия отвратительно, карминно-красных огней не сводя с мертвого, девичьего тела. И сердце Сохре уже не бьется. 　　　Оно разорвано в клочья. 　　　А вот его отвратительное сердце 　　　низменно билось в груди. 　　　Ведь душа Зандика — 　　　б е з д о н н а я.