— alter ego

Оказаться в лаборатории Второго — и врагу не пожелаешь. Тишина этих стерильных, спертых стен — нерушима; до такой степени нерушима, что всё живое здесь — затихает. Надолго. И лишь хирургическая сталь — из великого множества инструментов — перебирает то ли нервные окончания какого-то бедолаги, то ли кусочки проводов, вживленные в плоть. 　　　Ах, люди и машины — так отвратительно похожи. 　　　И попробуй различи их — нервы да проводочки! Однако резкий треск привнёс с открытой дверью долю света и тем самым прервал столь щепетильную работу Доктора. И теперь взбалмошность, словно вихрь, наполнила собой лабораторию. А ворвавшийся силуэт рвано и дергано пихнул какой-то сверток под нос мужчине в халате. 　— Зетта, — просмаковал тот, откладывая рабочие инструменты с железным треском куда-то прочь, — ты провалил задание. И к тому же сильно повредил собственную конечность. 　— Переоценил свои возможности. Цель оказалась проворнее и сильнее. Разве т ы никогда не ошибался? Недовольно, улыбку скаля, тот лишь скрещивает левую руку и остатки правой. О, боль, разумеется, для искусственно созданной жизни — всего лишь исправленный Создателем недочет. И поэтому клон с кодовой литерой «Зетта» ничего не чувствовал — да и не нужно ему было! Пока что. Он лишь смиренно равнял взглядом Прайма и парочку колб за ним, пока в его алых глазах вся несправедливость жизни собиралась — право, даже искусственно созданному подобию не хотелось быть на побегушках. 　　　А уж тем более у самого себя. 　— Ошибался. Когда был молод. Как и т ы. 　　　И недовольный «цык» разрезает воздух лаборатории. 　— О, Прайм как всегда прав и идеален, не так ли? 　— Молчать. 　— Конечно. Ведь я всего-навсего — милый и покорный срез. Всего-навсего — созданный тобой инструмент в твоих же руках. Зетта усмешкой давится. Ведь этот диалог был — буквально! — между Дотторе и Дотторе; между Дотторе, что прожил от и до свой жизненный путь и между Дотторе, что с отправной точки прожил совершенной новый опыт жизни. И не такой, какой был в его собственной — оригинальной! — версии самого себя. 　　　И закономерный теперь вопрос..! 　　　...был ли Зетта личностью в глазах Прайма? 　　　О, никак иначе! 　　　Но этот факт, как биологическая защита собственной психики... 　　　будет отрицаться. И сам Доктор знал, как работает человек. 　　　Ведь с самим собой проще дел вовсе и не иметь, не так ли? 　　　Лишь обрывать те на полуслове, не ища примирения. Его и быть не могло. 　— Ты всё еще срез, Зетта. Просто срез. Просто еще одна пара моих глаз и рук в этом мире. Однако... И в лаборатории повисла тишина. Ещё более устрашающая; ещё более зловещая. Прайм сделал паузу, губы в тонкую полоску сжимая. Из-под вороньего клюва маски лишь алый взгляд блеснул — то ли усмешкой над самим собой отдающий, то ли великим сожалением. 　— Как ты думаешь, что отличает тебя от остальных срезов? А от меня? Даже если ты, как сказал сам, просто инструмент. А инструменты у Доктора, кстати говоря, принято чинить, чем и занимается Прайм, своевольно вытягивая поврежденную конечность, пока каким-то чудом в названную личность с литерой Зетта закрадываются отголоски боли. И закусив губу, клон лишь самодовольно алыми глазами продолжал смотреть на создателя, пока в груди чем-то свинцовым и тяжелым отдавало. И срез смотрел не на самого себя, от которого лично он брал начало, а на кого-то совершенно от него отдаленного. 　— ...продолжай. И такова была плата за то, чтобы этот мир и его знания как на ладони были. Ах, Прайм лишь смиряется со своей головной болью, ворочая языком между делом. Всё-таки ему уже даже и не столь важно — тишина или говор. 　　　В конце концов... всё одно и то же. 　　　Остаешься сам с собой — и так, и так. 　— Зетта никогда не будет Пси, а вот Пси... это Зетта и чуть больше. Дальше! Почему, спросишь ты? Потому что его отправная точка создания включает и твою отправную точку. Если проще, то отсчет определенных точек воспоминаний и всего пережитого. Индивидуальный опыт Прайма, то бишь меня, который перенес на каждого из вас часть себя. Но часть себя — ограниченную лишь рамками собственного времени. А дальше... всё ваше. И за этим, признаюсь, порой любопытно наблюдать. 　　«Как за собственным отражением, что получило свободу и волю.» 　　«И теперь оно с а м о решало, как ему жить, куда пойти и что изучать.» Со вздохом от тяжести этой мысли — мужчина лишь берется за необходимые инструменты — скальпели, зажимы да необходимые материалы, что всегда были под рукой. По крайней мере, сверток, что принес Зетта, пригодится же и ему самому. Всё же клоны — дорогое удовольствие, что противоречит не только порядкам жизни, но и... 　　　...здравому смыслу. Ведь разум самого Дотторе сводился к исчислению самого себя версиями и срезами тех или иных временных точек. Проще — разные воспоминания, разный опыт, разные прожитые жизненные ситуации. 　　　И эта разность позналась им лично. 　　　На горьком, собственном опыте. 　—... из Зетты и Пси также никогда не будет Прайма в том срезе времени, в котором он существует таким, какой он есть сейчас. Однако...! Хе-хе, к примеру, Зетта или тот же Пси в начальной точке своего существования — Прайм. Вернее, часть его в определенной точке уже его существования. Таким образом, только я решаю, каким будет каждый из вас. Вернее, откуда каждый из вас будет брать начало. И, разумеется, на Зетту его слова никакого впечатления не произвели. О, Прайм словно бы всегда об одном и самом важном забывал, что созданные им версии его — слишком уж самостоятельные, слишком уж алгоритм их действий и мировоззрения — хаотичен. 　　　Они были ж и в ы м и 　　　несмотря на искусственное происхождение. 　　　И в этом была и их для Прайма кара; 　　　и очаровательная для него же прелесть. 　— Зетта всегда будет... Зеттой. Однако Зетта всего лишь был шестеренкой — и не чем-то, отнюдь, великим и оригинальным, а просто одной из составляющей Прайма. Это как коллективный разум — только слишком вольный. И на коротком поводке у того, кто всё это дело соорудил. 　　　Но на коротком ли; 　　　и на поводке ли? А пока Прайм перебирает инструменты; пока он острым своим взглядом смотрит в спину уходящему Зетте... то понимает одну грандиозную для себя вещь — если бы ему по иронии судьбы предложили стереть каждую отдельную версию себя — возможно, он бы и не отказался. 　　　В конце концов, Дотторе ведь всегда будет только один?