— clavus clavo pellitur

　　　О, вы думаете, Дотторе жаль? 　　　Колебался ли тот хоть на сотую секунды? 　　　Как глупо; 　　　Как до хриплой усмешки — нелепо. 　　　« Ты пожалеешь об этом! » На этот рваный голос ранней версии себя — Доктор лишь усмехается едко-едко, словно змей. Пожалеть? О, он жалеет лишь о том, что не учел ранее всех этих возможных пререканий между ними — между множественными «я»! 　　　И смог бы он учесть это — тем более за ширмой собственного непринятия? Однако за разность взглядов самого себя в срезах времен, мнений и объективности — нужно было внести свою плату; свой внутренний конфликт — никак иначе! — самую важную и неотделимую часть себя. У Дотторе лишь дробь в голове назойливая такт отбивает — определенно! — это был прорыв. Но какой же дорогой для него; чертовски дорогой — за который он, впрочем, несет пожизненную для самого себя плату. И жалеть об этом — о, право, было бы несусветной глупостью и крайней некомпетенцией ученого. Ведь он смог обмануть саму жизнь. 　　　Но не самого себя. И плата за то, чтобы посмотреть на весь этот мир под разными углами; под каждый камешек заглянуть с разных глаз себя самого и разности мысли этих аугментаций… оно, право, дорогого стоит. 　　　Всего себя стоит. 　　　И всех множественных «я». 　　　« Ты готов предать даже самого себя. » Предательство? Для Доктора концепция занимательная. Вероломство, измена, уничтожение «человеческого» и сознательное отклонение от собственных догматов и ценностей... 　　　...только вот были ли таковые у него? 　　　О, трудно поверить, но — только самые что ни на есть 　　　изощренные и чудовищные. Подобные ему самому, нареченному всем родным ему миром чудовищем, что ступал и по чужим головам и даже собственными не гнушался; что людские жизни видел, как собственный ресурс, разрисовывая их кровью свои отчеты — не жалея ни одной Тейватской жизни, что жадно шла на научные прорывы. О, право, Дотторе и жил только собственной чудовищностью, в которую верил свято; которая была для него на протяжении жизни самой нерушимой и прочной аксиомой. Наука, между прочим, дорогого стоит! Как и тот самый новый мир. 　　　И в этом он был убежден даже перед самим собой; 　　　даже если бы с самого начала — 　　　история его была бы совсем иной. Доктору ведь и себя (и всех себя во множестве версий и времен!) было не жаль ради одного; ради собственного — magnum opus — ради священной идеи из механизма человеческого механизм божественный и крайне совершенный соорудить, ломая судьбу и оковы мудрости! Чтобы обмануть саму концепцию жизни; чтобы посмотреть в лица тех, кто прилюдно порочил его и гнал прочь... 　　　И поэтому ради этого… он был готов самое дорогое предать — себя. 　　　« Какое абсурдное решение. » И гений всегда будет безумцем в глазах глупцов, в глазах, для которых существовали совсем иные рамки мира и его представления. О, Дотторе просто отвергнутый своей родиной гений. Никчемные ученые, некомпетентные лица, думающие только об этике и собственной чистоте рук…! 　　　Это не его рычаги науки; 　　　не его научная стезя. 　　　И Доктор жил только — 　　　абсурдным апогеем и смелостью мыслей. Но сей абсурдный апогей, как иронично, в их слепых глазах только был таким, а сам Дотторе распрекрасно знал — истина не на поверхности лежит, а в руках, что в крови пачкались и не боялись делать; в голове, что пытливой мыслью потрошила этот мир; во взгляде, что был пронзительнее и острее всех-всех медицинских инструментов. 　　　И собственные аугментации были всего лишь тем самым рычагом. Бессовестным, неэтичным рычагом, от которого у Доктора до сих пор терпкая горечь во рту. Ведь ему пришлось на этом щепетильном моменте ощутить и понять — каково это иметь дело с самим собой. И жаль ли было Дотторе, как думаете — тошнотворное и множественное «я» собственными руками уничтожать? О, ничуть! Ведь рано или поздно — сколь жизнь ни била бы его по щекам вновь и вновь — он найдет другой, более для себя и своих конфликтов щадящий способ 　　　изучить этот весь мир, 　　　не приступая к изучению себя.