Глава 19: Тень предательства

‐‐‐ ​В покоях Кёсем горели десятки свечей, наполняя комнату мягким янтарным светом. Окна были приоткрыты, и ночной ветерок Манисы приносил с собой аромат цветущих садов и ночной прохлады. Кёсем, чей живот уже стал совсем большим и тяжёлым, полулежала на тахте, подложив под спину несколько шёлковых подушек. ​Лейла и Азиза сидели рядом, на низких расшитых табуретах. На небольшом столике между ними дымился чай, и аромат мяты смешивался с запахом медовых сладостей. ​— Осторожнее, Кёсем, он ещё совсем горячий, — Лейла протянула подруге стеклянный стаканчик-армуду, придерживая его за края. — Пей медленно. Тебе сейчас нужно только спокойствие. Кёсем приняла чай, её пальцы слегка дрожали от усталости, но на губах играла мягкая улыбка. — Спасибо, Лейла. Знаешь, иногда мне кажется, что я выпила уже целое море этого чая. Он внутри меня, кажется, растёт не по дням, а по часам. Сегодня он весь день не давал мне покоя — толкается так, будто хочет поскорее выйти. ​Азиза рассмеялась, откладывая в сторону вышивку, которой занималась. — Он? Значит, ты всё-таки уверена, что это будет мальчик? Кёсем нежно погладила живот, и её взгляд стал глубоким, наполненным какой-то внутренней тайной. Она прикрыла глаза, прислушиваясь к движениям внутри. ​— Я это чувствую, Азиза. Не знаю как, но я просто знаю. Это лев, маленький наследник, который продолжит род Мехмеда. Каждое его движение напоминает мне о силе Шехзаде. ​Лейла улыбнулась, подливая Кёсем еще немного чая. — Пусть будет так, как ты велишь, Кёсем. Главное, чтобы он был здоров, а уж Шехзаде будет на седьмом небе от счастья в любом случае. Кстати, я сегодня слышала от калфы, что скоро тебе принесут новое платье. Портниха уже заканчивает работу, говорит, такого наряда еще ни у кого в гареме не было. ​Кёсем благодарно кивнула, но мысли её были уже далеко от платьев и разговоров. Она поставила стаканчик на столик и попыталась встать, опираясь на руки. ​— Девочки, — тихо сказала она, и в её голосе прозвучало нетерпение. — Я не могу больше ждать. Не могу досидеть здесь до утра. На душе так неспокойно... или, наоборот, слишком много радости. Я хочу пойти к Мехмеду прямо сейчас. Хочу увидеть его, почувствовать, что он рядом. ​— Кёсем, поздно ведь уже, — мягко возразила Лейла. — Ноги совсем не держат, ты же сама жаловалась. Давай дождемся рассвета? ​— Нет, — Кёсем упрямо тряхнула головой, накидывая шаль. — Я пойду. Сын тоже хочет к отцу, он весь вечер толкается, будто зовет его. Только обниму его, скажу пару слов и сразу вернусь к вам. Подруги переглянулись, понимая, что спорить бесполезно. Они помогли ей выйти за дверь и пожелали доброй ночи. ‐‐‐ Кёсем шла по длинному коридору, освещенному редкими факелами. Пламя в настенных подставках подрагивало от сквозняка, бросая длинные, причудливые тени на каменные стены. Она придерживала живот рукой, чувствуя каждое движение малыша. ​«Потерпи, маленький, — шептала она, улыбаясь. — Мы уже почти пришли. Сейчас папа тебя обнимет». ​До покоев Мехмеда оставалось совсем немного. Она уже видела впереди массивные двери и стражников, которые замерли, словно статуи. Кёсем хотела прибавить шагу, но внезапно остановилась. Двери покоев шехзаде бесшумно отворились. ​Кёсем невольно отступила в тень широкой колонны, не желая, чтобы стража увидела её раньше времени — она хотела устроить Мехмеду сюрприз. Но то, что она увидела, заставило её сердце пропустить удар. ​Из покоев вышла девушка. Это была новенькая девушка в гареме Клара — светловолосая наложница. Но она не была похожа на обычную служанку, выполняющую поручение. Её золотистые волосы были в беспорядке рассыпаны по плечам, шёлковое платье слегка помято, а на лице сияла торжествующая, ленивая улыбка. ​Клара обернулась к дверям, поправляя вырез платья, и Кёсем услышала её негромкий, кокетливый голос, обращенный к кому-то внутри: — Благодарю за эту ночь, мой Шехзаде... Девушка тихо напевая что-то под нос, направилась в сторону гарема. Она прошла мимо колонны, за которой стояла Кёсем, обдав её густым ароматом мускуса — того самого парфюма, который всегда использовал Мехмед. ​Кёсем почувствовала, как земля уходит у неё из-под ног. В ушах зазвенело так сильно, что она перестала слышать звуки ночного дворца. Весь мир, построенный на доверии к Мехмеду, рухнул в одно мгновение, оставив после себя лишь острые осколки. ​«Он был с ней... В эту самую ночь, когда я сидела в покоях он был с ней», — эта мысль жгла разум, словно раскаленное клеймо. ​Кёсем попыталась сделать вдох, но горло сдавило судорогой. Она прислонилась спиной к холодному камню, чувствуя, как по щекам потекли первые, обжигающие слезы. Её Мехмед. Её единственный лев, который клялся ей в любви, держа руку на её животе. ​Внезапно резкая, невыносимая боль прошила её тело от поясницы до самого низа. Это не был обычный толчок ребенка. Это была волна, которая заставила её согнуться пополам. Кёсем охнула, вцепляясь пальцами в живот. ​— Нет... Шехзаде... — прохрипела она, сползая по колонне на пол. — Только не сейчас... Пожалуйста... ​Но тело её больше не слушалось. Шок и предательство стали последней каплей. Она была совсем одна в темном коридоре, в нескольких шагах от дверей человека, который только что разбил её жизнь. Вторая волна боли была еще сильнее первой, и Кёсем поняла: роды начались. ​Она не хотела кричать. Не хотела, чтобы Мехмед вышел и увидел её такой — слабой. Собрав последние силы, она попыталась подняться, чтобы уйти от этих дверей как можно дальше. Кёсем сделала один шаг, другой, отчаянно цепляясь пальцами за холодную шероховатость стены. Каждое движение отдавалось в животе острой, режущей вспышкой. Она хотела уйти, скрыться, запереться в своих покоях, чтобы никто не видел её слез и этого позора. ​Но новая волна схваток накрыла её с такой силой, что в глазах потемнело. Ноги подкосились, и Кёсем, не выдержав, вскрикнула. Этот крик — полный боли и отчаяния — эхом разнесся по пустому коридору, разбивая тишину ночного дворца. ​— О Аллах! Это еще что такое?! — раздался испуганный и резкий голос впереди. ​Из-за поворота показались две фигуры. Это был высокий, худощавый евнух, а рядом с ним — Кадрие-калфа. Они совершали ночной обход, проверяя порядок в коридорах санджака. ​— Кто здесь? — крикнул евнух, поднимая факел выше. Свет пламени выхватил из темноты скорчившуюся на полу фигуру в дорогой накидке. — Кёсем-хатун! ​Кадрие-калфа, обычно строгая и невозмутимая, вмиг изменилась в лице. Она подбежала к Кёсем, подхватывая её под плечи. ​— Кёсем! Девочка моя, что с тобой? — Кадрие взглянула на её бледное, искаженное мукой лицо и на руки, которыми Кёсем судорожно сжимала живот. Опытный взгляд калфы мгновенно всё понял. — О горе нам! Зовите лекарей! Давай в её покои. Роды начались! Гюль-ага подхватил Кёсем под руку, и вместе с Кадрие-калфой они почти донесли её до покоев. Каждый шаг отдавался в теле Кёсем невыносимой пульсацией, но душевная боль от увиденного у дверей Мехмеда была стократ сильнее. ​Когда двери её покоев распахнулись, Лейла и Азиза, собиравшиеся ложиться спать, вскрикнули от ужаса. Чайник на столе всё еще был теплым, а на тахте лежала та самая расшитая серебром накидка, которую Кёсем так радостно надевала всего полчаса назад. ​— Кёсем! — Лейла бросилась к ней, помогая уложить подругу на подготовленную постель. — Что случилось? Мы же только что... ​— Не говори... ничего не говори, — прошептала Кёсем, вцепляясь в простыни. Её глаза были сухими, но в них застыла такая горечь, что Азиза невольно отшатнулась. ​В покои вбежала лекарка, старая повитуха Эмине-хатун, за которой семенили помощницы с тазами горячей воды и чистыми холстами. ​— Прочь! Все лишние — прочь! — скомандовала лекарка, засучивая рукава. — Кадрие-калфа, приготовьте настойку опия и горячий отвар шиповника. Девочка слаба, а боли слишком сильные. Кёсем выгнулась на пропитанных потом простынях, когда новая волна боли, куда более мощная, чем предыдущие, захлестнула её тело. Она судорожно глотала воздух, пытаясь найти опору в руках Азизы и Лейлы, которые вцепились в неё с обеих сторон. ​— Дыши, Кёсем, дыши! — шептала Лейла, вытирая влажной тканью лоб подруги. — Не закрывай глаза, смотри на меня! ​Но Кёсем не видела их. Перед её глазами всё еще стоял образ Клары и закрывающиеся двери покоев Мехмеда. Каждая схватка теперь казалась ей не просто физическим мучением, а эхом того предательства. Она стискивала зубы так, что челюсти сводило судорогой, отказываясь кричать, словно этот крик мог выдать её слабость перед тем, кто был за дверью. Время словно растянулось и замерло. Для Кёсем мир сузился до размеров этой кровати, до ритмичных ударов сердца, которые она чувствовала где-то в горле, и до раздирающей боли внизу живота. ​— Давай, милая, — приговаривала лекарка, — еще раз! Сильнее! Ты должна подарить нам новую жизнь! ​Кёсем вскрикнула — на этот раз громко, гортанно. Боль была такой, будто её кости разламывали изнутри. Она чувствовала, как жизнь внутри неё отчаянно рвется наружу, борясь за каждый дюйм. ​— Я не могу... — прохрипела она, откидывая голову назад. Волосы, растрепавшиеся и мокрые, облепили её бледное лицо. — Больше нет сил... ​— Есть силы! — Азиза почти кричала ей в самое ухо. — Вспомни, через что ты прошли! Ты не имеешь права сдаваться сейчас! Ты нужна ему, ты нужна себе! ​Новая схватка пришла внезапно, не давая передышки. Кёсем почувствовала, как внутри всё напряглось до предела. Она схватила Лейлу за руку так сильно, что у той хрустнули пальцы, и вложила всю свою ярость, всю обиду и всю оставшуюся любовь в этот последний рывок. ​В комнате повисла тяжелая, звенящая тишина, прерываемая только тяжелым дыханием повитух. И вдруг, сквозь густой полумрак покоев, раздался первый звук. Сначала это был слабый хрип, а затем — громкий, чистый и требовательный крик, прорезавший ночную тишину дворца. ​Эмине-хатун, сияя, подняла на руках крошечное, окровавленное тельце. ​— Шехзаде! — воскликнула она, и в её голосе послышались слезы радости. — Поздравляю, Госпожа! У вас родился крепкий, здоровый Шехзаде! ​Кёсем бессильно рухнула на подушки. Её сердце бешено колотилось. Она слышала этот крик — крик своего сына. ​— Мой сын... — едва слышно произнесла она, протягивая дрожащие руки. ‐‐- Мехмед мерил шагами коридор, едва сдерживая дрожь в руках. Гюль-ага, запыхавшийся и бледный, прибежал к нему четыре часа назад, прервав тишину ночи известием, которое заставило сердце Шехзаде похолодеть. ​— Шехзаде... Кёсем-хатун... — евнух хватал ртом воздух. — Она в своих покоях. Началось... Лекари уже там, но всё идет тяжело. Она запретила вас звать, но я не мог... ​Мехмед не стал слушать оправданий. Он сорвался с места, на ходу набрасывая кафтан. Все эти четыре часа он стоял у дверей её покоев, прислонившись лбом к холодному дереву. Изнутри доносились приглушенные голоса повитух, звон тазов и — самое страшное — стоны Кёсем. Они не были похожи на те нежные звуки, что он привык слышать от неё. Это были крики раненой птицы, полные такой боли, что Мехмед готов был сам войти туда и забрать её муки себе. ​— Почему она не хочет меня видеть? — в десятый раз спрашивал он Гюль-агу, который испуганно жался к стене. — Гюль-ага, отвечай! Она злилась? Что произошло в коридоре? ​— Не знаю, Шехзаде... Кадрие-калфа сказала, что Госпожа была сама не своя, — лепетал евнух, опуская глаза. ​Мехмед сжал кулаки. Он думал о том, что Кёсем просто напугана, что тяжесть восьми месяцев и страх перед родами заставили её закрыться от всех. Он и представить не мог, что она видела Клару. Для него та наложница была лишь мимолетной тенью, долгом, который он поспешил исполнить и забыть, но для Кёсем это стало концом света. Вдруг за дверью всё стихло. На мгновение воцарилась такая жуткая тишина, что Мехмед перестал дышать. А затем тишину прорезал резкий, звонкий и яростный крик младенца. ​Мехмед замер. Всё его тело наполнилось странным теплом. Это был голос его продолжения. Его крови. ​— Шехзаде! — Кадрие-калфа приоткрыла дверь, её лицо светилось усталостью и радостью. — Поздравляю! У вас сын! Шехзаде родился! ​Мехмед не стал ждать приглашения. Он толкнул тяжелую створку и вошел в покои. В комнате было жарко, пахло травами и кровью. Повитухи уже заканчивали свои дела, а Лейла и Азиза стояли у постели, вытирая слезы. ​Он подошел к кровати. Кёсем лежала на подушках, её лицо было бледным, как мрамор, а темные волосы разметались по простыням. Она выглядела совершенно истощенной. В руках она держала маленький сверток из белоснежной ткани. ​— Кёсем... — прошептал Мехмед, опускаясь на колени у её ложа. — Любовь моя... Ты справилась. Ты подарила мне сына. ​Он потянулся, чтобы поцеловать её в лоб, но заметил, как она едва заметно вздрогнула и отвела глаза. В её взгляде, когда она на миг посмотрела на него, не было привычного обожания. Там была бездонная пропасть холода и затаенной обиды. Мехмед осторожно взял на руки теплый сверток. Малыш на мгновение открыл глаза — темные, глубокие, как у матери, — и тут же снова зажмурился. Шехзаде чувствовал, как его сердце переполняет гордость. Он посмотрел на Кёсем, ожидая, что она разделит с ним этот миг, но она лежала неподвижно, глядя в пустоту перед собой. ​— Кёсем, посмотри на него, — мягко сказал Мехмед, склонившись к ней. — Он — наше будущее. Наша опора. ​Он выпрямился, и в комнате воцарилась тишина. Повитухи и служанки склонили головы, ожидая главного. Мехмед трижды прошептал в правое ухо младенца священный призыв, а затем, четко и властно, произнес: ​— Твоё имя — Мурад. Твоё имя — Мурад. Твоё имя — Мурад. ​— Мурад… — шепотом повторила Азиза, и по её лицу покатились слезы радости. — Да будет его жизнь долгой! ​Мехмед прижал сына к груди и снова повернулся к Кёсем. — Мурад. Желанный. Тот, кто приносит победу. Тебе нравится это имя, Кёсем? ​Кёсем медленно перевела на него взгляд. В её глазах не было ни тепла, ни радости — только ледяное спокойствие, которое напугало бы Мехмеда, если бы он не был так ослеплен счастьем. ​— Это достойное имя для Шехзаде, — холодно ответила она. Её голос звучал чужо за, будто говорил совсем другой человек. — Пусть он будет сильным, Мехмед. И пусть он никогда не узнает, что такое предательство тех, кому доверяешь больше жизни. ​Мехмед на секунду замер. Его улыбка дрогнула. Он почувствовал в её словах скрытый шип, но списал это на тяжелые роды и изнеможение. — Ты просто устала, моя султанша. Отдыхай. Теперь я буду оберегать тебя еще сильнее. ​Он хотел коснуться её руки, но Кёсем демонстративно закрыла глаза, уходя в свое молчание, как в крепость. Мехмед, бережно передав Мурада подошедшей кормилице, еще раз посмотрел на Кёсем и тихо вышел из покоев. ‐‐‐