Часть 27. Всё, что было до тебя. (NC-17)

— Ты… когда-нибудь любила? Ханами замерла так резко, будто что-то внутри оборвалалось. На миг в её взгляде мелькнуло что-то почти неуловимое, уязвимое. Но она старалась не подавать виду. Она подалась вперёд и прикоснулась губами к его. — Правда сейчас?.. — тихо выдохнула она в поцелуй. — В такую ночь? Он не ответил. А она ощутила лишь незримый холод, что исходил от него, и потянулась к нему снова — поцеловала в щёку, в уголок губ, коснулась пальцами его шеи, словно пыталась вернуть прежнее тепло между ними. — Я так скучала, — прошептала, прижимаясь к нему. — Я не хочу говорить об этом. Хочу чувствовать, что ты здесь. Со мной. Но он не двинулся. Он отметил, что лицо Ханами изменилось: взгляд потух, она отвела взгляд. Была взволнована. И это задело его сильнее, чем он ожидал. Неприятное тепло окатило его внутри, где-то в груди. В следующий миг её ладонь скользнула по его груди медленно, пытаясь снова растопить то, что в нём похолодело. Он поймал её руку, остановил. — Ответь, — его голос был низким, ровным, но было в нём что-то чужое. — Я хочу знать. Сейчас. Она снова отвела взгляд вниз, будто слова застряли где-то в горле. — Мадара… — она едва успела произнести его имя в попытке оттянуть неизбежное. — Говори, — холодно перебил Учиха. — Говори всё. — Это было давно… когда мы были в союзе с Сато. Она замолчала, собираясь с мыслями. Внутри она давно осознала, что, увидевшись с Сато, Мадара мог узнать об этом. Но не думала, что ей будет настолько сложно про это говорить. — Продолжай, — поторопил Мадара. Его ноздри едва заметно дрогнули, и пальцы сильнее сжали ткань её ночнушки. Ханами неловко придвинулась ближе, пряча свои эмоции глубже внутрь. — Я… я думала, что это любовь. Взаимная. Светлая. Мы влюбились, когда были ещё совсем детьми и, казалось, любили до юношества. — Она нервно сглотнула. — Мне казалось… что… Ханами говорила медленно, боясь сказать лишнего. Она опустила взгляд. Остальное было слишком горьким, чтобы говорить это вслух. Он слушал. И от этого резало у него внутри — странно, неожиданно. Ему казалось, что она — чистая страница, что он будет первым во всём. Он не хотел влюблять её. Не хотел любить сам. Но, видимо, где-то глубоко внутри уже рассчитывал, что она будет принадлежать ему целиком. — Значит, ты любила… — произнёс он хрипло. — По-настоящему. Она едва пожала плечами, будто сама не знала ответ на его вопрос. В нём что-то сорвалось. — Скажи. Ты представляла его, когда была со мной? Она резко подняла на него взгляд — обиженный, раненый. — Что?.. — Когда я прикасался к тебе. Когда мы спали вместе. Ты думала о нём? Она попыталась выскользнуть из его объятий, оттолкнуть его руки, но он удержал, не давая уйти. Не больно, но крепко. — Не уходи от вопроса, — тихо сказал он. — Ответь. — Ты… — она выдохнула нервно, обиженно. — Ты вообще слышишь, что говоришь? Он смотрел прямо на неё, не моргая. Это был Мадара — упёртый, непреклонный, холодный. И, казалось, не желал заканчивать это. — Если бы у тебя был выбор, ты была бы со мной или с ним? — он не отступал, не замечая, что каждый вопрос ранит её. Воздух в комнате начал ощутимо нагреваться. Ханами зажмурилась на миг, будто собираясь с силами. Она была в ярости от услышанного. — Хорошо. Хочешь правду — получишь. Она высвободила одну руку, ткнула пальцем ему в грудь. — Да, я думала, что любила. Тогда. Давно. И мне казалось, что это настоящее чувство. Я жила этой мыслью, была уверена, что это судьба. — Она покачала головой. — А потом он… Она осеклась, не хотела бередить то, что ранило её когда-то давно. Не сейчас. — Но потом прошло время, и вовсе началась наша жизнь. Реальная. Настоящая. Каждый день. Твои поступки, слова… все наши ночи и дни, проведённые вместе… Её голос дрогнул. — И я поняла: то, что было раньше… было ложью. Или иллюзией. Привязанностью, не любовью. Ошибкой? Сама не знаю. Последнюю фразу она выкрикнула на издыхании, как будто ей не хватало воздуха, и отвела взгляд в сторону. — Всё, что я думала о той “любви”, растворилось. Потому что рядом с тобой… всё другое. Совсем другое. Мне кажется… я… я… Ханами осеклась. Эмоции рвались наружу. Она вдохнула глубже, выдавливая остатки слов: — Дурак ты, Учиха! — вдруг фыркнула она раздражённо, не скрывая обиды. Судорожно скинув его хаори с плеч, Ханами стремительно направилась к сёдзи. Но стоило ей коснуться рукой холодного дерева, как она ощутила сильные руки, прижимающие её к горячему телу. Над самым ухом раздался недовольный, тяжёлый вздох — и в следующий миг Мадара, легко подняв её над полом, понёс обратно к футону. — Отпусти! Он остановился, опустил её на пол, но не отстранился: ладони мягко легли на её талию, притягивая ближе. — Я услышал достаточно, амай, — тихо сказал он у её уха. Она резко обернулась к нему, в глазах — злость и обида. — Достаточно? Ах, тебе достаточно? А мне — нет. Она вывернулась из его рук. — Знаешь, что обидно? Не то, что ты спросил. А то, что подумал обо мне так. Что мои руки… моё тело, моя нежность… могли принадлежать кому-то другому, а не тебе, когда я была с тобой? Ты правда так обо мне думал? Было похоже, что я притворяюсь? — До этого я не знал, что ты любила другого мужчину, — тихо сказал он. — Я тебе уже ответила! — Ханами подняла глаза. — Я думала, что любила! Думала! Но это было не так. Теперь я это понимаю. — Когда ты сказала это… — его голос стал ниже. — Мне было достаточно взглянуть тебе в глаза, чтобы увидеть, что ты чувствуешь на самом деле. Ханами лишь усмехнулась и отвернулась, будто внутри что-то окончательно оборвалось. Она больше не хотела ни говорить, ни слушать, ни разбираться — просто выдохнуть и уйти из этого разговора хоть на какое-то время. Не произнеся ни слова, она прошла к футону. Наклонилась, подняла с пола его хаори и накинула его на себя, чтобы он понял намёк. Ей этого будет достаточно. Этого, и никакой близости сегодня. Она легла, завернулась в одеяло и тихо закрыла глаза, даже не пытаясь изображать сон — просто показывая, что для неё эта сцена закончена. Мадара задержался на несколько секунд, просто глядя на неё. На то, как она отвернулась, как натянула одеяло до подбородка, как будто уже спит. Ничего не сказал — просто выдохнул коротко, тихо, почти незаметно. Что-то тёплое кольнуло его внутри — странное, тихое чувство, будто… наконец-то он дома. Пусть вечер закончился не так, как начинался. Пусть слова вышли резкими. Но дом был здесь — рядом с ней. Он молча поднял свою подушку, прошёл к софе у футона и тяжело опустился на неё, устроившись боком, чтобы видеть жену. Ханами услышала, как он опустился на софу. И она поняла: он остаётся. Она не открыла глаз, просто улыбнулась и расслабилась под одеялом. Странно… но в первый раз при такой ссоре он не ушёл спать в свой кабинет. Не захлопнул за собой дверь, не скрылся, как обычно. Остался здесь, рядом с ней — пусть и на отдельном месте. Сегодня, наверное, кошмары её не тронут. И, как бы обидно ни было от его слов, внутри всё равно стало чуть теплее: он вернулся домой целый, невредимый, и вот он — здесь, рядом. Этого было достаточно, чтобы выдохнуть. Ханами прислушалась — за окном тонко стрекотали цикады, перекликались ночные сверчки. В комнату тянуло мягким холодным воздухом, едва заметный ветерок коснулся её лица. Она закрыла глаза, почувствовала, как напряжение понемногу уходит, и медленно-медленно провалилась в сон.

***

Утро наступило неожиданно быстро. Ханами открыла глаза и сразу заметила: на софе пусто, а подушка Мадары лежит на своём месте, будто он и не ночевал здесь. Она на секунду задержала взгляд, потом выдохнула и уставилась в потолок. Сначала внутри снова поднялась злость — тупая, упрямая, от вчерашних слов. Но чем дольше она лежала и вспоминала разговор, тем отчётливее ловила себя на том, что ищет ему оправдания. Не хотела, но всё равно искала. Почему он спросил так? Почему именно так? Эти мысли мучили её одна за одной. Может, дело в ней? В её поступках и словах? Она не умела чувствовать наполовину. Даже если ещё не призналась себе в этом, её сердце работало иначе: ведь женщина ищет не оправдание себе — она ищет понимание другого. Именно так поступают, когда человек дорог. Так говорила ей её мама. У стороны две медали, и нужно оценить обе. И пока тени рассвета ложились на стены, она снова и снова перебирала его слова, его взгляд, то, как он держал её, будто боялся отпустить. Он не верит мне? Не доверяет? Не верит, что я хочу быть рядом? Думает… что я всё ещё смотрю назад? От этих мыслей сжимался желудок, но не от злости — а от тяжёлой, почти щемящей тревоги. Она в очередной раз поймала себя на том, что ей важно, что он чувствует. Слишком важно. И вдруг Ханами почувствовала почти упрямое, жёсткое желание — доказать ему это. Во что бы то ни стало показать, насколько он для неё важен. Чтобы у него даже тени сомнений не возникло, будто она способна думать о ком-то ещё, сравнивать, удерживать в памяти кого-то, кроме него. Чтобы он никогда больше не задавался вопросом, может ли она его предать. Она сжала пальцы на одеяле, будто закрепляя это решение внутри себя. Когда в комнату тихо вошла служанка, Ханами сидела на кровати, ещё босая, с распущенными волосами и глазами, в которых усталость перемешивалась с решимостью. — Госпожа, я принесла ваше утреннее платье, — поклонилась девушка. — Светлое с розами, как вы просили вчера… — Нет, — спокойно перебила Ханами. — Сегодня другое. Служанка растерянно моргнула, но послушно открыла сундук. Ханами выбрала платье сразу. То самое — с открытыми плечами, с тонкой линией ткани, которая всегда заставляла Мадару задерживать взгляд на её ключицах. Она никогда не признавалась, что замечала это. Но замечала всегда. — Это, — указала она уверенно. — И подготовь сайцуба. Хочу завить волосы. Волосы. Он любил, когда они чуть волнистые, собранные сзади так, чтобы несколько прядей спадали на плечи. Потом — маленький флакон масла. Тонкий аромат — тёплый, терпкий, который он всегда замечал первым. — И принеси моё масло, моя баночка почти на исходе, — Ханами вслед улыбнулась служанке и достала платье. Служанка молча кивнула и отошла за нужными вещами. Пока та уходила, Ханами подошла к зеркалу, открыла маленькую шкатулку и достала кулон — тот самый, с гербом Учиха. Она застегнула его на шее, и знакомый вес упал на ключицы. — Пусть видит, кому я принадлежу, — подумала она. Служанка вернулась почти беззвучно. Ханами поднялась и дала ей закрепить узел на поясе и поправить мягкую ткань. Потом — немного масла на плечи и ключицы. И после отправилась в основное крыло дома. Она хотела быть на виду у мужа сегодня целый день.

***

С самого утра, едва Мадара вышел из тренировочного зала, он столкнулся с ощущением, что дом будто дышит по-другому. Легче. Теплее. Он не сразу понял, почему — пока не увидел её. Ханами стояла у входа в коридор, разговаривая со служанкой, — в любимом им нежно-розовом платье с открытыми плечами. Ткань мягко облегала ключицы — те самые, на которые он всегда невольно любовался. Волосы — чуть волнистые, собранные сзади, и запах… он учуял его, как только вышел из комнаты. Едва уловимый, но уже знакомый — его любимое масло аромата весенней липы. Она сделала вид, что заметила его только в последний момент, хотя ощутила его присутствие, как только он оказался в коридоре. Через какое-то время она появилась снова — в библиотеке, где Мадара остановился, перечитывая список посланников. Она наклонилась за свитком, который, по её словам, искала для кухни. Когда она потянулась к ним, кончики её волос скользнули по его рукаву. — Ой… извини, — шепнула она тихо. Слишком невинно. Он краем глаза уловил блеск кулона на её груди. Того самого, что он подарил ей. Едва уловимо усмехнулся. Она заметила. Побыв с ним ещё несколько минут и делая вид, что расставляет книги, — она вдруг развернулась и резко ушла, будто случайно оставляя за собой запах масла и лёгкое головокружение. Позже она появилась у двери его кабинета, держа в руках коробку с документами. — Твои свитки, — сказала она, протягивая аккуратно перевязанный стоп. — Ты забыл в библиотеке. Она наклонилась чуть ниже, чем нужно, волосы снова соскользнули на плечо — свет упал на ключицы. Он взял бумаги слишком медленно, и она это заметила. И, слабо улыбнувшись, тут же поспешила уйти. — Она не злится. Мысль ударила неожиданно жёстко. Он едва заметно нахмурился. Почему? Почему она не злится? Это было непривычно. Слишком. После вчерашнего он рассчитывал на холодную тишину, на отстранённый взгляд, на попытку избегать любого пересечения взглядов. Он ожидал, что она спрячется в своей комнате, что будет говорить коротко и формально, что станет ходить так, чтобы не сталкиваться с ним ни утром, ни вечером. Но всё оказалось… совсем не так. Ханами появлялась всюду — тихо, мягко, будто случайно, но слишком точно, чтобы быть случайностью. И каждый раз, когда он видел её, в груди что-то переклинивало. И ещё: она выбрала его любимое платье — нежно-розовое. Она уложила волосы так, как он любил — чуть волнами, собранные сзади, с несколькими свободными прядями, которые всегда делали её нежной. Она нанесла тот самый аромат масла — весенняя липа, его маленькая слабость. И кулон. Кулон с гербом Учиха на её груди блестел так, будто она специально выставила его на свет. Он видел. Он понимал. И это значило больше, чем любые слова. Она не избегает его. Она не злится. Она идёт к нему сама. Эта мысль неожиданно согрела его. Он поймал себя на том, что угол губ сам дёрнулся вверх. Не улыбка — ухмылка. Та, что появляется только в моменты, когда мир делает что-то ему в удовольствие. — Хитрая, — подумал он.— Но чёрт возьми… это приятно. Он опустил взгляд на свитки перед собой, развернул следующий, пытаясь сосредоточиться. Последней каплей стал её обед. — Я подумала… ты не ел с утра, — тихо сказала Ханами, входя с подносом в кабинет. И еда была его любимой. И выражение её лица всё то же — мягкое, нежное. Она поставила поднос, и, когда наклонилась, будто невзначай скользнула по его руке. — Прости, — прошептала она, почти ему на ухо. Это «прости» вынесло ему мозг окончательно. Тонкое. Женское. Очень намеренное. Он поймал её за запястье и резко притянул к себе и поцеловал — резко, жадно, глубоко. Она чуть ахнула, но ответила сразу, будто ждала этого весь день. Её руки легли на его плечи, платье соскользнуло чуть ниже, и Мадара едва не потерял контроль на месте. Она отвечала ему так, будто ей тоже не хватало воздуха без него. Поцелуй становился глубже, горячее, медленнее и одновременно отчаяннее. Её слабые вздохи почти срывались в стон. Мадара оторвался на секунду, тяжело дыша. Лоб его упёрся в её лоб. — Хватит… так ходить мимо, — выдохнул он хрипло, окидывая взглядом её внешний вид. — Хватит… спрашивать у меня всякую ерунду, — ответила она, едва дыша. Он наклонился к её уху: — Так это ерунда?! — Всё, что было до тебя — да… — шепнула она и с ещё большей страстью впилась в его губы. Мадара ответил ей так же жадно. Сжимая одной рукой её талию, он провёл ладонью по её бедру, скользнул ниже и дотронулся до подола её платья. Он поднял ткань вверх, оголяя её бедро. Гладкая кожа под его ладонью была тёплой, чувствительной — она сразу дрогнула. Он провёл пальцами по наружной стороне её бедра — медленно, уверенно — и поднялся выше, ближе туда, где её тело реагировало сильнее всего. Её дыхание сорвалось. Она втянула воздух и выдохнула ему прямо в губы — коротко, резко, так, что он почувствовал её реакцию всем своим телом. И ровно в этот момент — громкий стук в дверь разорвал тишину. Резкий. Неуместный. Убивающий весь накал за одну секунду. Они замерли оба. Его рука всё ещё лежала на её бедре. Она дышала быстро, никак не могла сразу остановиться. За дверью раздался голос служанки — она даже не попыталась войти, просто говорила через дверь: — Мадара-сама, прибыли братья Сенджу. Все старейшины уже собрались в зале и ожидают вас. Мадара недовольно выдохнул. Он отпустил Ханами, хотя делал это явно неохотно. Его ладонь соскользнула с её бедра медленно, задержавшись на коже чуть дольше, чем требовалось. Она выровняла платье, перевела дыхание. Но прежде чем отойти, наклонилась к нему — почти касаясь его губ своим дыханием. Её голос был тихим, но уверенным, без тени колебания: — Я буду ждать тебя сегодня ночью в нашей спальне. Его взгляд стал тёмным, напряжённым — будто он сдерживал желание схватить её обратно и закрыть дверь на засов, чтобы никто больше не мешал. Но она уже отступила на шаг. И вышла из кабинета, не спеша, оставив за собой ощущение тепла. Когда у самой в груди стучала тревога.

***

Хаширама не мог объявить о своём решении, не поговорив с Ханами. Он поймал её в коридоре возле спальни. Она шла медленно и улыбалась, едва заметно касаясь пальцами шеи, где недавно её целовал Мадара. — Ханами, — позвал Хаширама тихо. — Нам нужно поговорить. Она резко обернулась. В нём было что-то такое, что заставило её сжать пальцы в руке: решимость, смешанная с тяжёлым выбором. Она хорошо читала его эмоции с детства. Хаширама замолчал на мгновение, будто собирался с духом и посмотрел ей прямо в глаза. — Мы заключим союз с кланом Сато. Ханами почувствовала, как холод сжался где-то под рёбрами. Ошибочно, инстинктивно — она думала, что прошлое никогда не коснётся её снова. Но отчего-то была к этому готова. Уж слишком очевидно всё было. — Сато… — почти прошептала она. — Да. Их лекари… они невероятны, ты знаешь. То, что мы узнали о чакре… — он вздохнул, — это может спасти множество жизней. Мы в опасности. Наш клан не может отказаться. Мы не можем отказаться. Он опустил взгляд, ожидая её бурной реакции. Но к его удивлению, её не последовало. Она кивнула медленно, будто пытаясь заставить себя принять его слова. Пальцы сжались сильнее. — Я понимаю… — выдавила она. — Я просто… — её голос дрогнул. — Надеюсь, мне не придётся с ними видеться. Лишь бы всё прошло гладко. Она подняла взгляд на брата — усталый, честный — и подошла ближе, обнимая его, будто искала защиты, в которой нуждалась только сейчас. — Я не хочу терять вас и… Мадару, — прошептала она, — мне кажется, я… Её голос сорвался. — Если ты считаешь, что так нужно… я доверяю, — с трудом вымолвила она, отрывая предыдущую мысль. Хаширама мягко положил руки ей на плечи и кивнул. Ханами боялась грядущей войны так сильно, что это чувство стало почти физической болью — тупой, вязкой, оседающей где-то под рёбрами. Стоило лишь услышать разговоры о возможных битвах, как память сама подбрасывала образы, которые она старалась не трогать годами. И теперь, когда угроза надвигалась вновь, Ханами понимала: если придётся выбирать между жизнью тех, кого она любит, и собственной болью — она не дрогнет ни на секунду. Она выберет первое. Всегда. Потому что жизнь близких для неё была важнее любой раны — даже если эту рану когда-то нанесли люди, которых она считала своими. Люди, перед которыми она открывалась, доверяла, училась верить, а потом получила за это лишь предательство и боль.

***

Когда Мадара вошёл в зал, там стояла вязкая тишина. Не та, что бывает перед началом разговора, — а та, в которой все уже успели переругаться взглядами, но вслух ничего не сказали. Старейшины Учиха сидели напряжённо: кто-то теребил рукав, кто-то барабанил пальцами по столу. Хаширама выглядел так, будто ночь не спал. Так оно и было. — Ладно, — начал он, когда дверь за Мадарой закрылась. — Давайте… начнём. Никто не выглядел готовым «продолжать», но молчание затягивать было нельзя. — По союзам, — проговорил Хаширама, глядя на свитки, а не на людей. — Узумаки… согласятся. Союз с ними был почти подписан. Нара тоже. Но гонцов надо отправлять сразу. — И пересмотр войск, — добавил Тобирама. — Нам придётся снова поднимать всех по спискам. Это… — он запнулся. — Это вызовет напряжение. Каждый привык воевать только друг с другом. Нужно определить составы и главных. Старейшины Учиха зашевелились; кто-то вздохнул — не одобрительно, просто устало. Никто из них не хотел уступать руководство Сенджу. — Это решим в процессе, — ответил Мадара и перевёл взгляд на друга. — Остаётся клан Сато. Ты решил? Хаширама медленно поднял глаза. Плечи у него чуть опустились. Он ждал этого вопроса. Пауза была длиннее, чем нужно. — Да, — ответил он наконец. Неуверенно. — Мы… заключим с ними мир. Мадара ничего не сказал, но взгляд был настолько удивлённым, что Хаширама невольно отвёл глаза. Тот почти незаметно качнул головой: позже поговорим. Тобирама вмешался, будто стараясь перевести всё в рабочую плоскость: — Нужно решить, собираем всех здесь или едем сами. Но звучало это так, будто он сам понимает, что решение будет спорным. Хаширама провёл рукой по столу: — Я поеду к Узумаки сам. Они… проще воспримут мой приезд. Я расскажу им всё. Мадара оценил намерения друга и уверенно произнёс: — Тогда в клан Сато поеду я. Зал замолчал так резко, что стало слышно, как кто-то втянул воздух. Хаширама нахмурился: — Подожди. Ты? Он не спорил — он просто не мог понять, почему. — Я, — подтвердил Мадара. Тобирама нахмурился: — Я мог бы сам. — Не надо, — оборвал Мадара, но уже не резко — скорее устало. Он глубоко вдохнул, как будто заранее готовясь к реакции: — Я возьму с собой Ханами. Хаширама посмотрел на него так, будто слова застряли в горле: — Зачем? Ты понимаешь, что… — Понимаю, — перебил Мадара. Он подошёл ближе, понизив голос так, чтобы слышал только Хаширама: — Я не оставлю её здесь. Не сейчас. Он сказал это спокойно, но в тоне было слишком много, чтобы спорить. Хаширама закрыл глаза на секунду. Буквально на одну. Он подошёл к столу и взял в руки карты, будто пытаясь успокоить собственную тревогу. Ничего не сказал. Он знал — Ханами будет в шоке. Но говорить об этом при присутствующих было бы странно. — Вернёмся к плану, — произнёс он наконец, нарушая паузу. — Я — к Узумаки. Мадара — к Сато. Тобирама остаётся здесь и займётся подготовкой воинов. — Хаширама, ты поедешь один? — удивлённо произнёс Мадара, скрестив руки на груди. — Один, — сухо бросил Сенджу. — Выезжаю на рассвете. Он направился к двери и, уже почти выйдя, на мгновение обернулся: — Встретимся здесь через неделю. Тишина повисла вязкой паутиной. Кто-то кашлянул, кто-то неловко переставил чашу, но никто не решился заговорить. Мадара посмотрел на карту, лежащую на столе. Чем дольше он смотрел, тем тяжелее становилось на душе. Неделя. А потом — путь туда, где его ждёт совсем не мир.

***

Когда Мадара вошёл в спальню, Ханами стояла у открытого окна. Услышав скрип двери, она осторожно обернулась. Молча. Лишь лёгкий ночной ветер развевал подол её халата. А луна игриво освещала изгибы её тела. Мадара закрыл за собой дверь, и какое-то время они просто смотрели друг на друга в полутьме — так, будто в этой тишине было больше смысла, чем во всех словах, сказанных накануне. Она сделала шаг. Он — навстречу. Поцелуй случился сам — как удар молнии в сухую траву. Жадный, отголоском вчерашней ночи. На этот раз не было сомнений. Не было слов. Только дыхание, тепло, пальцы на её спине, горячие до боли. Он притянул её ближе, она вцепилась пальцами в его одежду. Ни один из них не пытался говорить. Только дыхание, прикосновения, и этот почти болезненный голод, будто каждый из них боялся, что второй исчезнет, если отпустить хоть на секунду. Воздух накалялся с каждой минутой. Поцелуями она перешла к его шее, к ключицам. Целовала быстро, глубоко, будто не могла насытиться. Мадара ответил тем же — руки скользнули по её талии, по спине, по плечам. Поцелуи были неаккуратные, сбивчивые, местами слишком сильные — но сейчас им было всё равно. Это не было нежностью. Это было необходимостью, страстью, мукой. Её одеяние он стянул так легко, словно та ткань сама сдалась. Ханами даже не заметила, как халат упал на пол, а она оказалась перед ним абсолютно нагая. Они опустились на футон, почти на ходу — даже не разбираясь, где чей край, просто притягивая друг друга ближе. Он целовал её лицо, грудь, плечи, не мог остановиться. Ханами не отставала. Пальцы в его волосах, поцелуи по его шее и плечам. Ни одного лишнего слова. Только тяжёлое дыхание и то, как они искали друг друга руками, всем телом. Всё шло слишком быстро. Слишком. Они не могли сдерживать свои чувства. Когда Мадара коснулся пальцами её влажного места, она громко и судорожно выдохнула ему в ухо. — Соскучилась по мне, амай?! Всё, что она могла сделать, — лишь слабо кивнуть головой. Мадара, ухмыльнувшись, ввёл пальцы внутрь, медленно растягивая её. Но Ханами не могла терпеть. Надавив ему на плечи, она перевернула его на спину и оседлала сверху. Он не стал сопротивляться, отдавая себя ей. Медленно взяв его возбуждение в свои руки, она медленно опустилась вниз, издав громкий сладкий стон. У Мадары от нахлынувшего удовольствия потемнело в глазах. Резко обхватив её за талию, он перевернул её обратно на спину. В его движении не было ни тени жестокости — только сила и нетерпение, почти отчаянное. Она оказалась под ним, и первое, что почувствовала, — его дыхание у самого уха, горячее, сбивчивое, такое, что её будто пронзило током. Ханами провела ладонями по его спине, притягивая его ещё ближе, словно боялась, что расстояние в один вдох погасит всё, что вспыхнуло между ними. Мадара поймал её взгляд — тёмный, полный желания. Качнувшись вперёд, он мучительно медленно проник в неё. От ощущения тесноты, тепла и влажности внутри он протяжно застонал над её ухом. И начал двигаться сначала медленно, но с каждой секундой набирал обороты. В этой безумной близости было что-то, чего раньше между ними не было: не только желание, но и признание. Молчаливое. Непроговорённое. Но оттого — ещё более реальное. Шёпот, стоны, укусы, мокрые поцелуи — всё смешалось в тени этой ночи. Он целовал её так, как будто этот поцелуй был последним, пропитанным тем отчаянным голодом, который он скрывал слишком долго. Её ответ не был слабее. Ханами потянула его к себе, впилась в его губы так, будто хотела забрать его дыхание. Её трясло. Его — тоже. Он прижал её запястья к футону, но не удерживал — просто хотел чувствовать, как она дрожит под ним, как её тело отвечает ему в каждом движении. Она приподнялась к нему навстречу, без тени стеснения, без попытки скрыть, как сильно она хочет его прямо сейчас. Темп стал выше, резче, горячее — но не от грубости. От страсти. От того, что она отвечала ему каждой клеточкой своего тела, каждым дрожащим вздохом. Мадара обхватил её лицо и посмотрел прямо в её глаза — тёмные, влажные, расширенные от желания. Она коснулась его губами, и он выдохнул ей в губы хрипло, сорванно, так, как он никогда не звучал: — Амай… Её накрыло волной — резкой, сладкой, раскалённой до невозможного. Она выгнулась под ним, пальцы вцепились в его спину, оставляя красные полосы. Её голос дрогнул, сорвался — неконтролируемый, не сдержанный. Это был самый яркий оргазм, который она когда-либо с ним испытывала. Он последовал за ней почти сразу. Тело напряглось, дыхание сорвалось, и он прижался к ней так крепко, будто хотел удержать этот миг всем существом. Горячий, дрожащий, потерявший самообладание, он выдохнул ей в шею низко, сорванно, почти с болью удовольствия, и она почувствовала, как накрывает и его — так же мощно. Когда всё закончилось, они не сразу оторвались друг от друга. Лежали, стараясь выровнять дыхание. Луна всё так же падала на светом на стены. Воздух в комнате был тёплым и тихим. Ханами лежала у него на груди, слушая, как у него стучит сердце. Он провёл рукой по её волосам и вдруг сказал: — Я думал, ты будешь злиться на меня. Она чуть улыбнулась, не поднимая голову. — Я и злилась. Сначала. Он поднял её за подбородок и спросил: — А потом? — Потом… я попыталась понять. Тебя. Она подняла глаза. — И поняла, что если ты задался теми вопросами вчера… значит, тебе важно доверие. Ты не доверяешь мне. Думаешь, что я предам тебя… Он нахмурился. — Не говори так… Ханами приложила пальцы к его губам. — Чшшш… Я просто… хочу показать тебе, что ты можешь мне доверять. Она поднялась чуть выше и потянулась к тумбочке. Взяла кунай, оставленный Мадарой вчера. Мадара напрягся. — Ханами, что ты… — Дай руку, — спокойно сказала она. Он протянул, всецело ей доверяя. Она аккуратно разрезала кожу на его пальце — не глубоко. Мадара не ощутил этой боли. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Прежде чем он успел что-то сказать, она приложила ладонь к ране. Тёплое, плотное ощущение чакры прошлось по его коже. Рана затянулась за секунды. След почти исчез. Он посмотрел на руку, потом на неё. — Ханами!? — Мой секрет… — сказала она тихо. — Я могу лечить раны почти любой сложности. А еще, могу передавать чакру другому человеку. Но не каждому. Только… тому, с кем у меня связь. Настоящая.  Он молчал, внимательно глядя на неё. — Почему ты молчала раньше? — Потому что братья запретили говорить. Когда мне было пять, один клан попытался меня похитить. Из-за этой способности. В нашем клане был их лазутчик. После этого Хаширама и Тобирама решили, что никто не должен знать. Всех убили. И держали всё строго в секрете. Не говори им… пожалуйста. Она задержала взгляд на его лице. Он был ошарашен. — А теперь знаешь ты. Потому что я хочу, чтобы ты понимал, ты можешь мне доверять… Пауза. Она выдохнула. — И ещё… пока тебя не было, я почти потеряла ребёнка. Но смогла его удержать. Своей чакрой. Он обхватил её лицо ладонями. Его глаза взволновано осмотрели её тело. — Ты должна была сразу сказать. — Я боялась, — сказала Ханами честно. — Но теперь… не хочу скрывать ничего. Он притянул её к себе, поцеловал — не так яростно, как раньше, а медленно, глубоко, как будто это и было главное. Когда поцелуй закончился, он ещё мгновение держал её лицо в ладонях и сказал: — Тогда я тоже должен кое-что сказать. Она подняла глаза. — Завтра мы уезжаем. Пауза. Которая будто длилась вечность. — В клан Сато. Она побледнела. Слишком резко, слишком заметно. — К Сато? — произнесла она тихо. Он видел, как в ней всё сжалось. Ханами опустила взгляд и медленно легла обратно к нему на плечо. Слишком тихо сказала: — Хорошо. Но это «хорошо» прозвучало так, что было ясно — ничего хорошего нет.  Мадара громко выдохнул и сжал её в своих объятиях и вскоре уснул крепким сном. Ханами не смогла сомкнуть глаз. Она медленно потянулась к нему ближе и едва коснулась губами его шеи. — Что бы там ни произошло… — сказала она шёпотом, почти беззвучно, — я обещаю быть верной тебе. Всегда. И закрыла глаза, прижимаясь к нему, как к единственному месту, где могла чувствовать себя счастливой.