Глава 6. Семейный праздник

      Зной затопил часовню Богоматери Морро, и неподвижный, душный воздух вгонял Мирабель в сонную одурь. Голос местного священника, объясняющего порядок действий, гудящий и монотонный, отдавался эхом в тяжелой от бессонницы голове. Беатрис, которой надоело просто смотреть по сторонам, завозилась у нее на руках, и Мирабель выдавила усталую улыбку, глядя в лицо дочери и угадывая в ней знакомые черты.       — … стоит разместить гостей со стороны невесты…       Мирабель, встрепенувшись, подняла голову, перебивая падре Хайме:       — Простите. С моей стороны никого не будет.       — Совсем? — удивился падре Хайме и огорченно покачал головой. — Неужели нет ни друзей, ни дальней родни?..       — У нее есть мы, — с улыбкой сказала Елена, приобняв Мирабель за плечи. — Мы и ее семья, и друзья, и Марианите не будет одиноко… верно?       Мирабель кивнула, чувствуя, как от виска расползается боль, заполняя голову как мутная вода — здесь было слишком душно. На скамьях расселись члены семьи Кабрера — точнее, лишь их малая часть: донья Оливия со своим братом, сеньором Франциско и его супругой, сеньорой Каролиной, ее будущий муж, Хулио со своей старшей сестрой Еленой, их кузен Анхель со своей новой подружкой, которую звали то ли Марта, то ли Мария, то ли Мариса… И еще хорошо, что муж Елены, Рафаэль, остался в городе с их детьми, решив не мешать репетиции.       — Мне нужно подышать, — тихо шепнула она Елене, и та забрала заулыбавшуюся Беатрис, ласково погладив Мирабель по руке. Хулио приподнялся на скамье:       — Мариана? С тобой выйти?       — Нет, я сейчас чуть-чуть подышу свежим воздухом и вернусь, — успокоила его Мирабель, идя к выходу, за которым нестерпимо ярко сияло солнце.       Когда Мирабель прибыла в Эль Морро, крохотный городок на побережье Карибского моря, у нее при себе были только деньги и фальшивое удостоверение, полученные от Пабло, пистолет, спрятанный под одеждой в сумке, и чудовищный токсикоз. Отказавшись от мысли устроиться на работу в кафетерии или пиццерии, Мирабель, после недолгой прогулки по городку, наткнулась на музыкальный магазин Melodías divertidas, на дверях которого висело объявление, что им нужен продавец. Владелец магазинчика, Хулио Кабрера, не потребовал от нее никаких рекомендаций, да и на удостоверение личности глянул мельком, только пожал руку — и на следующий день Мирабель уже стояла за прилавком, расставляла диски и кассеты по местам, пританцовывая под звуки музыки.       Уже через пару месяцев Мирабель стали приглашать на обеды в дом семьи Кабрера, а донья Оливия, мать Хулио, очень осторожными расспросами выведала у Мирабель «правду» о ее жизни: зовут ее Мария Анна Рохас, родители были убиты, воспитывалась в доме тети до окончания школы, потом уехала на учебу, связи с семьей нет и не будет… Об отце ребенка Мирабель только молчала, опустив глаза к полу, и донья Оливия, страстная любительница теленовелл и дамских романов, тут же сочинила трагическую историю любви между наивной приличной девушкой и обаятельным паршивцем, сбежавшим от ответственности… Мирабель не возражала и не соглашалась, и донья Оливия, окончательно растрогавшись, предложила ей снимать комнату в их доме, чтобы не тратить лишние деньги на мотель. И назвала такую цену, что проще было сказать, что Мирабель жила у них даром.       Семья Кабрера была… странной. Мирабель, глядя на их шумные обеды, невольно вспоминала свою семью: тишина за столом, которую могла нарушить только абуэла, или, в самом крайнем случае, тетя Пепа или дядя Феликс, никакого перекладывания кусочков из тарелку в тарелку, никаких шуток и смеха. А еще они вместе смотрели телевизор — и не выпуски новостей или политические дебаты, а теленовеллы и развлекательные шоу, трансляции концертов и матчей, обсуждали увиденное, перебивая друг друга и споря, возмущаясь и тут же примиряясь… Мирабель казалось, что она заглянула в какой-то параллельный мир, что она здесь лишняя, и скоро у доньи Оливии и Хулио, который вдруг решил, что влюблен в нее по уши, откроются глаза и ее вежливо попросят уйти… Но вместо этого, через месяц, Хулио, забирая ее из центра планирования семьи, куда Мирабель отправилась сдавать анализы, серьезно предложил ей выйти за него замуж.       — Это не важно, что ты уже беременная, — сказал он, ведя раздолбанный «Рено 12» по узкой проселочной дороге мимо пропыленных кустов и редких зарослей. — Если так подумать, это даже отлично! У нас уже сразу будет дочь, и только подумай, какая из нее получится прекрасная старшая сестра для других наших детей…       Мирабель слушала его, пытаясь понять: не начались ли у нее слуховые галлюцинации. А с другой стороны… что она теряла? Не будет ли лучше для дочери расти в такой семье, как Кабрера: шумной, веселой и дружной, а главное — абсолютно неизвестной и не имеющей никаких подпольных связей? Попросив немного времени на раздумья, Мирабель сразу после возвращения закрылась в комнате, вытаскивая из-под кровати свою старую сумку.       Достав из потайного кармана сумки фотографию, сделанную в Сан-Андреас, Мирабель крепко стиснула зубы и быстро, не давая времени на подготовку, как выдергивая занозу, развернула ее лицевой стороной. Вот она сама, в пестрой длинной юбке и голубой майке на тонких лямках, улыбается в объектив, придерживая дурацкую соломенную шляпу, которую почти сдуло ветром, вот Бруно обнимает ее за талию, смотрит на нее с улыбкой…       Мирабель медленно, словно ядовитую змею, положила фотографию на подушку и, не выдержав, накрыла ее краешком простыни, пряча лицо Бруно.       Это было ее решение: сбежать. Это был ее выбор. И ради дочери она не может останавливаться на половине пути… Она не сможет полюбить Хулио, это уже ясно, но она научится быть ему благодарной, она выдержит. И она будет в порядке.       На следующее утро Мирабель сказала Хулио, что согласна, и донья Оливия, расплакавшись от счастья, бросилась ей на шею с объятиями, признавшись, что уже неделю бегала в церковь, просить Святую Деву за то, чтобы у «Марианиты и Хулио все сладилось». Мирабель попросила только об одном — передвинуть венчание к тому моменту, когда она уже родит ребенка и слегка придет в себя, и вся семья Кабрера согласилась с ее решением.       До конца беременности к Мирабель относились как к принцессе: донья Оливия баловала ее домашними вкусностями, Хулио каждый вечер приносил цветы и свежие фрукты, его старшая сестра, Елена, уже опытная мама троих детей, рассказывала Мирабель, к чему нужно быть готовой в послеродовой период, успокаивала, что заботу о малышке они все возьмут на себя, а ее единственной задачей будет только отдыхать и набираться сил…       Когда Мирабель впервые взяла в руки свою дочь, Беатрис (Мадригаль) Рохас, на нее вовсе не обрушилась волна любви и благоговения, как обещали бесконечные любовные романы. Вместо этого Мирабель ощутила только ужас: она не знала, как быть матерью. Ее учили убивать, она могла попасть в монетку с расстояния в пятьдесят метров, вести машину под проливным дождем по горной дороге, но она понятия не имела, что нужно делать с младенцем. Когда родился Антонио, ей больше нравилось играть с Камило и Луизой, чем возиться с новорожденным кузеном, а потом началось обучение у дяди Бруно… А теперь у нее не было права на ошибку, потому что от ее решений зависела жизнь вот этого странного существа, похожего на лысую обезьянку.       Благодаря Елене и донье Оливии Мирабель довольно быстро научилась менять подгузники, ловко переворачивая Беатрис на кровати, научилась ее укачивать, правильно держать, разводить смесь даже в полусонном состоянии (мысленно упрекая себя, что не может кормить грудью, как все нормальные женщины и настоящие матери), но внутри продолжала плескаться паника. Потому что любовь, запоздавшая к моменту рождения, прорастала внутри очень медленно, и Мирабель боялась, что так никогда и не сможет полюбить свою дочь, что она испортит все, что только можно, и что, наверное, Беатрис будет лучше вообще без матери, чем с такой, как она… Бессонными ночами, укачивая неизвестно отчего плачущую дочку, Мирабель очень хотелось оказаться где-нибудь далеко, и она тут же укоряла себя за эти мысли, начинала нервничать, и Беатрис заливалась слезами по второму кругу, пока не приходила донья Оливия, которая буквально за секунду успокаивала и младенца, и саму Мирабель.       Через два месяца после родов Мирабель поняла, что больше нет смысла оттягивать неизбежное: она выйдет замуж за Хулио Кабрера, у Беатрис появится отец, и это будет прекрасным поводом перестать думать о Бруно, мысленно ведя с ним диалоги без ответов. В святилище Богоматери Морро согласились их обвенчать без долгих проволочек, сократив обязательную катехизацию и посвящение в Таинство брака до одного месяца, и сегодня должна будет состояться своеобразная репетиция… если, конечно, будущая невеста не свалится в обморок от жары.       После полумрака церкви солнце ослепило ее — Мирабель часто заморгала, машинально придерживаясь за стену. Звон цикад растекся в неподвижном воздухе, накаляя его до предела, яркие цветы в горшках возле церкви поникли, изнуренные жарой. Справа от церкви, под тенью тамаринда, кольцом расположились каменные скамьи, и Мирабель шагнула в их сторону… и тут же остановилась.       Бруно уже сидел там, в черном костюме, словно пришедший на похороны… или на свадебное торжество.       Мирабель все-таки заставила себя сделать еще один шаг, чувствуя под тонкой подошвой сандалий раскаленные камни брусчатки. Подол белой, длинной юбки колыхнулся вокруг лодыжек, разгоняя неподвижный воздух искусственным подобием ветерка. Бруно легко поднялся с темного камня, делая шаг навстречу и не сводя с нее глаз.       — Далеко же ты улетела… Марипосита, — сказал он, когда между ними осталось расстояние на два вздоха.       — Не очень далеко… дядя Бруно, — Мирабель все-таки заставила себя улыбнуться. — Раз ты все-таки меня нашел.       Она не могла найти в себе смелости посмотреть в лицо, и потому опустила взгляд на руки, с облегчением понимая, что Бруно не надел перчатки. Это давало надежду, что он здесь не по работе. Мирабель видела его пальцы и словно наяву чувствовала их касания — руки человека, умеющего убивать, могли быть на удивление нежными. Вспоминала, как он учил ее владеть огнестрельным оружием. Как учил метать ножи.       Как он обнимал ее.       Как он…       — Нет ничего невозможного для семьи Мадригаль. Даже воскреснуть из мертвых.       Мирабель снова улыбнулась, быстро подняв голову — и уже не смогла отвернуться, вглядываясь в его лицо с жадным, голодным любопытством. Он изменился за год, хоть и не так сильно, как она. Сильнее обозначились синяки под зелеными глазами, прибавилось седины в черных, немного вьющихся волосах, опускавшихся до плеч, новые морщинки у рта и глаз… Бруно поймал ее взгляд своим, и она провалилась в его зрачки, словно в пересохший колодец.       — Знаешь, Марипосита, твоя абуэла очень огорчилась, когда ты не вернулась. Вся семья… очень огорчилась.       — А ты? — вопрос был лишним, конечно. Дядя Бруно не ответил — он умел не отвечать на вопросы. Мирабель задержала дыхание, чувствуя, как он провел пальцами по кистям ее рук, по запястьям и выше, от локтей к плечам. Прикосновение, нежнее паутинки, резало ее, словно мачете.       — А я был очень… удивлен, когда узнал, что моя Марипосита расправила крылышки здесь. В этом маленьком чудесном городке, где есть… что?       — Смотровая площадка. И пляж, — Мирабель отвернулась, глядя на машину, которую Хулио припарковал в тени; вот только солнце уже сдвинулось и теперь отражалось от лобового стекла, слепя глаза — так, что они начали слезиться из-за яркого света.       И только от света.       — Смотровая площадка и пляж, — повторил Бруно и поправил завернувшийся рукав ее блузки. — Итак, Марипосита, как ты провела целый год вдали от семьи?       — Очень… хорошо, — Мирабель встряхнула головой, снова оборачиваясь к нему. — Устроилась на работу к семье… неважно.       — Почему же? Это важно, — дядя Бруно заправил волосы ей за ухо, и Мирабель стиснула зубы, удерживая себя, чтоб не качнуться к его ладони, не прижаться к ней щекой, впитывая его прикосновения, по которым она так скучала — укоряла себя, но скучала, тосковала, видела во сне каждую ночь… — Так, что же за работу ты нашла?       — Музыкальный магазин, — Мирабель выпрямилась, расправляя плечи. По губам дяди Бруно скользнула тонкая, похожая на новорожденный месяц, улыбка. — Мы продаем виниловые пластинки, диски и кассеты с музыкой со всего света. Баллады, рок, даже классика, поп-музыка. Я слушаю музыку целыми днями, говорю о музыке, продаю музыку… Мне это нравится.       — Это гораздо приятнее чем все то, что ты делала раньше, — согласился Бруно, и, наконец-то, опустил руку. — И, так понимаю, ты нашла здесь свою любовь. «Бракосочетание Хулио Габриэля Кабрера и Марии Анны Рохас назначено на воскресенье, 25 июня, часовня Богоматери Морро. Приглашены все, кто посещал магазинчик ‘Melodías divertidas’. При предъявлении чека из магазина — бесплатные напитки» — по памяти процитировал он заметку из местной газеты, и Мирабель, очнувшись от дурманящих воспоминаний, сложила руки на груди, отгораживаясь от его взгляда.       — Почему ты здесь? — спросила она, и Бруно пожал плечами:       — Скажем так… Мне небезразлично, за кого выходит замуж моя племянница.       — И только поэтому? — упрямо спросила Мирабель, пытливо глядя ему в глаза, но… Дядя Бруно всегда был бездной — сколько ни смотри, не увидишь дна.       — Что же тебя подтолкнуло к такому шагу? — вопросом на вопрос ответил он, и Мирабель повела плечом:       — У меня… изменились приоритеты.       — Полагаю, теперь твои «приоритеты» зовут Хулио Габриэль Кабрера, — согласился Бруно, и Мирабель прищурилась, невольно стискивая предплечья ледяными пальцами:       — Это не…       — Это не важно, — произнес Бруно, сделав легкий жест рукой. — Ты мне ничего не должна объяснять. Как я и сказал, все зависит от того, чего ты хочешь и как ты хочешь.       Мирабель, сглотнув пересохшим горлом, уставилась на плитку под ногами. В голове начало звенеть — от усталости, от волнения, от жары, от близости Бруно. Ей хотелось шагнуть к нему, снова коснуться губами его губ, почувствовать, как он улыбается под ее поцелуями, хотелось рассказать о Беатрис…       — Марианита! Любимая, прости, но Беа хочет к маме, — раздался голос Хулио, и она, вздрогнув, обернулась к своему жениху. Хулио, в белой легкой рубашке и светло-серых брюках, вышел из часовни с Беатрис на руках, и растеряно хмыкнув, зашагал к ним, косясь на Бруно.       — Вот как… — задумчиво произнес Бруно, и Мирабель, куснув себя за щеку изнутри, широко улыбнулась, забирая Беатрис:       — Хулио! Познакомься, это мой дядя…       — Оскар, — Бруно протянул руку, и Хулио пожал ее, просияв от радости:       — Сеньор Оскар! Здравствуйте! Я так рад с вами познакомиться! Марианита говорила, что не поддерживает связь с семьей…       — Мой дядя Оскар жил во Франции последние пять лет, — торопливо перебила его Мирабель, и Бруно, раскашлявшись, пробормотал: «Réellement?». — Я сама не знала, что он приедет на наше венчание… Он такой непредсказуемый!       — Это у нас семейное, Марипосита, — произнес Бруно, справившись с кашлем и разглядывая вертевшуюся в ее руках Беатрис. Хулио издал короткий смешок:       — Ой, какое милое прозвище! Марипоси…       — Нет! — в один голос произнесли Мирабель и Бруно, и Хулио смолк на полуслове, вопросительно глядя на них. Пересадив Беатрис, которая пыталась оторвать ей ухо в исследовательском порыве, Мирабель с улыбкой пояснила: — Это только наше… семейное прозвище.       — Да, конечно, я понимаю… Ох, Марианита, так здорово! Сеньор Оскар ведь сможет сесть на твоей стороне! Да… нет, погодите, он ведь сможет отвести тебя к алтарю! — Хулио, разволновавшись, всплеснул руками, и Мирабель торопливо шагнула вперед, становясь между ним и Бруно, который продолжал молчать, пристально глядя на Хулио.       — Хулио, мой дядя не очень любит быть в центре внимания… Беа, пожалуйста, это мое ухо! У тебя такие же, целых два… Пусть лучше меня отведет к алтарю твой дядя Франциско, как мы и планируем, хорошо?       — Да, конечно, — Хулио пожал плечами, глядя на нее с умилением. — Чего хочет невеста — того хочет сам Бог.       — Все будет так, как ты хочешь, — согласился Бруно, и Мирабель зажмурилась от короткой, обжигающей вспышки боли, резанувшей сердце.       — Простите, мне нужно заняться ребенком, — торопливо сказала она, отходя к машине. — Хулио, падре Хайме еще не злится, что меня так долго нет?       — Нет, они с мамулей обсуждают какую именно молитву стоит читать в начале…       — Ты скажешь, что я скоро приду? — попросила Мирабель, сев на заднее сиденье. Достав из сумки-холодильника бутылочку с заранее разведенной смесью, она привычным, отработанным за долгие бессонные ночи движением вручила ее Беатрис. Хулио, потоптавшись на месте, покосился на Бруно, который с непроницаемым лицом следил за Мирабель и Беатрис:       — Э… Сеньор Оскар? Может, пойдете со мной в часовню? Выберете себе место…       — Я уже выбрал.       Хулио, помедлив, неуверенно кивнул и побрел к часовне, то и дело оглядываясь на них через плечо. Мирабель молчала, упрямо не поднимая глаз от лица дочери, гадая: увидит Бруно сходство или нет?..       — Значит, Беатрис? В память о твоей матери? — он первым нарушил затянувшееся молчание, и Мирабель кивнула:       — Да.       — Хорошее имя, — и больше ничего. Мирабель, решившись, упрямо вскинула голову, глядя на Бруно, который с невозмутимым видом стоял возле несчастного, дышащего на ладан, Рено:       — И что, ты правда собираешься прийти на мою свадьбу и сесть с моей стороны?       — Я всегда на твоей стороне, Марипосита, — откликнулся Бруно, и она прикусила губу почти до солоноватого привкуса крови. На секунду, на долю секунды Мирабель захотелось признаться, что это его дочь, просто чтобы проверить — исчезнет ли это отстраненное выражение с его лица, но она быстро одумалась. Если она хотела оградить Беатрис от той жизни, какая была у нее самой, то лучше молчать.       Беатрис, допив молоко, сонно зажмурилась, и Мирабель затаила дыхание: если очень повезет, то она сейчас уснет, а когда Беатрис спала — можно было хоть плясать сальсу у нее над головой, ничто не могло нарушить здоровый детский сон — и слава Богу, как часто твердила Елена, которая намучилась со своим средним сыном, пытаясь обеспечить ему идеальную тишину… Накинув на плечо полотенце, Мирабель поставила дочку «столбиком», похлопывая ее по спинке и стараясь не смотреть на Бруно, чувствуя себя странно уязвимой. Она бы не дрогнув разделась перед ним, даже теперь, после родов, но почему-то обычные, материнские вещи ощущались чем-то более интимным, чем нагота или секс. Не удержавшись, она все-таки бросила в его сторону настороженный взгляд: Бруно смотрел на экранчик мобильного телефона, и Мирабель придушила неуместную злость, что кусок пластика с микросхемами ему интересней ребенка — его собственного ребенка, между прочим!.. Хотя, он об этом не знал и не узнает, и пора уже успокоиться.       Выйдя из машины с посапывающей Беатрис, Мирабель гордо расправила плечи, невольно копируя осанку абуэлы.       — Идем? — спросила она, и Бруно, спрятав телефон в карман пиджака, покачал головой:       — Нет. Мирабель, вам надо уходить.       — Что?.. — переспросила она, чувствуя знакомый холод внутри.       — Альма… была действительно недовольна твоим поступком. Она отправила меня, Долорес, Камило и Исабелу решить проблему… Мне удалось их опередить.       Холод развернулся внутри словно крылья, заключая ее в непробиваемый панцирь. Мирабель поудобнее перехватила спящую Беатрис и быстро зашагала к церкви.       — Куда ты?..       — Я не брошу Хулио и донью Оливию на растерзание нашей семейки, — огрызнулась Мирабель. Ее разум обострился, по жилам словно растекался огонь, несмотря на ледяной панцирь: она должна предупредить семью Кабрера, они не виноваты в том, что к ним прибилась паршивая овца, несущая беды.       — Марианита… — Хулио обернулся к ней и тут же осекся. — Что такое?       — Нам надо уходить отсюда. Быстро. Всем сразу. Донья Оливия, сеньор Франциско, пожалуйста, поверьте мне, — Мирабель чувствовала, как исчезают секунды, отмеренные им, и, не выдержав, прикрикнула: — Быстрее!       — Марианита, деточка, неужели тот мерзавец, который тебя бросил, нашел вас?! — воскликнула донья Оливия, и Мирабель услышала слабый звук за спиной — Бруно уже стоял рядом. Всегда за ее левым плечом.       — Это не важно. Быстрее. Или всех нас убьют! — Мирабель круто развернулась на пятках, зная, что не врежется в Бруно: он предугадывал ее действия — почти все. Почти всегда.       — О чем ты… — донеслось ей в спину, но Мирабель уже шагала к Рено.       — Ты же не повезешь ребенка в этой… колымаге? — уточнил Бруно, глядя на машину, и Мирабель почти оскалилась, укладывая Беатрис в люльку:       — У меня прекрасно получается ездить на старых колымагах. Лучше, чем на новых машинах!       Наконец-то его маска бесстрастности пошла трещинами и сквозь них проглянуло что-то прошлое, что-то живое — взгляд Бруно еле заметно потеплел, и Мирабель отвернулась. Из часовни выходили люди — и, Боже, как же медленно они это делали! Мирабель стиснула пальцы в кулак, моля Богоматерь Морро, чтобы та дала им еще несколько минут, уберегла от смерти и направила ее руку.       Рено не нашел ничего лучшего, чем окончательно сдохнуть — в самый подходящий, черт побери, момент! Мирабель ударила ладонями по оплетке руля и быстро оглянулась назад: Беатрис спала, как ангелочек.       — Елена, возьми Беатрис к себе, нам нужно будет двигаться быстро, — отрывисто скомандовала Мирабель, выпрыгнув из машины. — Хулио, вы с Анхелем едете на мотоцикле, Мариса…       — Меня зовут Марта! — капризно протянула очередная подружка Анхеля, и Мирабель махнула рукой:       — Да плевать!.. Садись в машину к Елене…       — Я могу подвезти старших, — любезно предложил дядя Бруно, но донья Оливия категорически замотала головой:       — Нет! Мариана, деточка, я понимаю, что тебе сейчас сложно…       — Донья Оливия, пожалуйста! Я все объясню потом! — бросила Мирабель, вытаскивая свой рюкзак, в котором, под ворохом пеленок и парочки запасных подгузников, лежал пистолет.       — Мы с Циско и Карой пойдем пешком, — вздохнула донья Оливия, и Мирабель только заскрипела зубами. Черт побери, почему здесь никто не может действовать слаженно и организованно, выполняя простые указания?!       — Марианита, а ты… — заикнулся, было, Хулио, и Мирабель мотнула подбородком в сторону второго мотоцикла, на котором ездила Мариса… или Мария:       — Я поеду на нем.       — Деточка, ты же в юбке! — в один голос ахнули донья Оливия и сеньора Каролина, и Мирабель, фыркнув, быстро стянула юбку вниз — почтенные доньи вскрикнули, но приличия не пострадали: Мирабель всегда надевала шорты под юбки. На всякий случай.       — Ты прикроешь? — спросила она, оборачиваясь к Бруно, который смотрел на нее со слабой тенью улыбки на губах, и он кивнул:       — Всегда.       Отрывисто кивнув, Мирабель надела шлем и села на мотоцикл, слыша, как Елена завела свою машину. Они двинулись вниз узкой цепочкой, и Мирабель только мысленно молилась всем святым — дорога была узкой и извивающейся, как будто ее проложила змея из детской песенки, а сейчас им нужно было двигаться быстро!       Она готовилась войти в очередной поворот, когда в зеркале заднего вида заметила, как притормаживает машина Бруно. Машинально Мирабель сбросила скорость — и это ее спасло, когда из-за поворота показался краешек микроавтобуса, стоявшего поперек дороги.       Раздался выстрел за спиной, и Мирабель успела заметить, как замедляется машина Елены, и в следующую секунду звонко застрекотал пистолет-пулемет спереди — Мирабель резко вывернула руль, заваливая мотоцикл почти горизонтально, соскальзывая с сиденья и катясь по склону. Рюкзак на спине немного помогал, но левую руку пронзила боль; она всем телом ощутила, как сломалась кость, и с губ сорвался вопль. Мирабель ударилась затылком о камень — шлем смягчил удар, но в голове помутилось, а в глазах заплясали черные точки. Она успела увидеть Камило и Исабелу, стоявших возле микроавтобуса с УЗИ в руках, Долорес, сидевшую за рулем со скучающим видом, услышать игравшего в автобусе Нино Браво, а затем все рассыпалось на кусочки: вот падает мотоцикл на котором едут Хулио и Анхель, вот из остановившейся машины Елены выскакивает Марта или Мария, вот она с визгом бежит вперед и падает, прижимая руку к кровавому пятну в центре живота…       — Ну наконец-то! — радостно и беззаботно, словно они встретились на вечеринке, произнес Камило с широкой улыбкой. — Мирабель, наша маленькая заблудшая овечка, как же мы рады тебя видеть, правда, Иса?       — Заткнись, — огрызнулась Исабела, с ненавистью глядя на нее.       Мирабель дернулась, пытаясь хотя бы сесть, и сестра, шагнув к ней, рывком содрала шлем, залепив пощечину, от которой она снова упала, ударившись о землю:       — Ты, дрянь, как ты могла так поступить с семьей?! — Исабела замахнулась прикладом, но раздался окрик Бруно: «Иса!», и сестра раздосадовано опустила руку, испепеляя ее взглядом.       Мирабель вяло повернула голову набок, глядя как Бруно тащил по земле рыдающую Елену, судорожно цеплявшуюся за него:       — Сеньор… пожалуйста, у меня трое детей, пожалуйста, ради Бога, сеньор…       — Иса, Камило, займитесь делом. Проверьте, чтобы выживших не осталось, — сухо произнес Бруно, отпуская Елену, и поправляя перчатки. Хулио застонал, пытаясь выползти из-под перевернутого мотоцикла, и Камило тут же выстрелил ему в голову. Мирабель слабо дернулась, чувствуя, как расползается дурнота: кровь, выплеснувшаяся на дорогу, весело блестела под лучами солнца, перекликаясь с воспоминаниями из прошлого. Елена попыталась отползти в сторону и тут же взвизгнула, когда Исабела выстрелила в землю возле ее руки:       — Только дернись, мамасита.       — Господи! — Мирабель услышала крик доньи Оливии, и раздавшийся следом выстрел — Долорес, выйдя из микроавтобуса, сделала еще два выстрела и поморщилась:       — Можно быстрее? У меня ужин с Мариано в восемь вечера.       — Потерпит твой химбо, — буркнула Исабела, и Долорес тут же ощетинилась:       — Не называй его так!       — Девчонки, не ссорьтесь, — Камило выпустил очередь по земле, прострелив ногу Елене. — Давайте и правда уже доделаем то, зачем нас прислали. Мира, кстати, это все из-за тебя. Абуэла передает тебе самые лучшие пожелания в будущей семейной жизни… на том свете.       — Хватит болтать, у вас есть задача, — оборвал его Бруно, доставая нож. Долорес, старательно не глядя на Мирабель, нарочито громко вздохнула, ныряя в машину и увеличивая громкость музыки. Нино Браво запел о свободе, пока внутри у Мирабель все скручивалось от боли и ненависти к себе, к своей семье, и к Бруно, к Бруно, Бруно… Какая же она дура, что поверила ему! Если бы только можно было повернуть время вспять, если бы…       — Хочу сказать, что ты не очень-то и торопился, дядя, — упрекнул Камило, присев на корточки возле плачущей Елены. — Мы уже думали, что ты все веселье оставишь себе, но все-таки поделился с племянниками.       В голове у Мирабель билась только одна мысль: Беатрис, ее дочь… Что с ней сделал Бруно?! Он же не мог ее убить?! А если он просто оставит ее там, под солнцем в машине… Она же такая маленькая, такая беззащитная, она ни в чем не виновата, только в том, что ее мать — безмозглая идиотка, решившая, что сможет ее уберечь…       — Б… Беа… — в горле першило от крови и пыли, и Бруно присел рядом с ней, почти ласково проведя пальцами, обтянутыми ледяной кожей перчаток, по лицу, стирая слезы, приставляя кончик ножа к груди. Мирабель судорожно схватила его за запястье, стискивая из последних сил. — Она…       Раздался еще один выстрел и плач Елены оборвался.       — Дядя, ты еще долго? — послышался раздраженный голос Исабелы, и Бруно качнул головой, глядя Мирабель в глаза.       — Это твоя дочь, — прохрипела она в последнюю секунду. Его рука не дрогнула, но Мирабель показалось, что в глазах у Бруно промелькнуло что-то…       И наступила темнота.

      * * *

      Ремедиос Канерра, старшая медсестра, затаив дыхание следила за экранчиком маленького телевизора, на котором разворачивалась настоящая трагедия: злобный Мигель Санчес подставил своего беззащитного младшего брата Эктора, которому теперь грозили тюрьма и всеобщее порицание! В общественном медицинском центре Морро царили тишина и покой — это же не вечер субботы, когда все вокруг накачаются пивом и начнут на ровном месте ломать себе руки и ноги, и она могла полностью посвятить себя телевизионной драме.       Стационарный телефон зазвонил, отвлекая от экрана, и Ремедиос поморщилась, увеличивая громкость телевизора: адвокат Эктора как раз начал речь в защиту клиента, и ей было интересно, что придумает Мигель… Телефон продолжал трезвонить в неровном ритме, и Ремедиос, раздраженно вздохнув, приглушила звук телевизора, поднимая трубку:       — Медицинский центр Морро…       — Возле часовни Богоматери Морро произошло убийство. Одна из жертв жива, но у нее ножевое ранение в область грудной клетки. Это молодая женщина, ей двадцать один год, она может истечь кровью, если вы не поторопитесь, — мужской голос звучал так спокойно, что Ремедиос даже подумала, что это какой-то глупый розыгрыш.       — Паскаль, если это ты балуешься, я так и скажу твоей матушке! — прикрикнула она, и мужчина с явным раздражением повторил:       — Убийство, часовня Богоматери Морро, молодая женщина с ножевым ранением!       — Кто это говорит? — опомнилась Ремедиос, но в трубке раздались короткие гудки. — Хосе! Хосе, заводи машину! Там убийство!       — Так, а что нам за трупами спешить?.. — лениво отозвался Хосе, разгадывающий кроссворд, и Ремедиос хлопнула по столу:       — Там, вроде, кто-то жив!       — О! Значит, заплатят в страховой, — Хосе, оживившись, вскочил с места, подхватив мачете и закрепив его в ножнах на поясе.       Им потребовалось меньше пятнадцати минут, чтобы прибыть на место — Ремедиос даже не обратила внимания на машину, проехавшую мимо кареты Скорой помощи, и при всем желании бы не смогла назвать ни цвет, ни марку, ни, тем более, кто был за рулем. И одного взгляда на окровавленные тела хватило, чтобы теленовелльная драма поблекла и отошла на задний план.       Это было не убийство — бойня. Ремедиос, перекрестившись при виде расстрелянных людей, начала бормотать молитву, наклонившись над девушкой в белой… когда-то белой блузке и светлых шортах — в груди у нее торчал нож. «Мертва!» — мелькнуло в голове у Ремедиос, и она сама себе не поверила, нащупав слабый пульс.       — Хосе! Давай, аккуратно, Господи, спаси и сохрани бедную девочку, нам нужен второй санитар, я так и напишу в мэрию… — бормотала она, вместе с Хосе перекладывая чудом выжившую жертву на каталку. За спиной у девушки на единственной уцелевшей лямке болтался рюкзак, и Ремедиос, сев рядом с девушкой, пока Хосе тронулся в путь, быстро глянула содержимое, надеясь найти хоть какую-то информацию о жертве.       В рюкзаке валялся контейнер для контактных линз, футляр с очками и кошелек — Ремедиос даже не стала его открывать, решив оставить на самый крайний случай: может, там хоть банковская карточка с именем найдется. Во внутреннем кармане лежала половинка фото: эта же девушка, только целая, невредимая и улыбающаяся, смотрела в объектив, и кто-то ее обнимал — от таинственного спутника, бывшего на второй половине фото, осталась только рука на ее талии. Ремедиос тяжело вздохнула, глядя на девушку: такая хорошенькая, круглолицая, с чудесными карими глазами и теплой улыбкой… Бедняжка, кто же так мог поступить с ней?..       Решившись — и попросив прощения у Бога, — Ремедиос открыла кошелек и с облегчением увидела там карточку удостоверения личности. «Мария Милагрос Рохас Гонсалес»…       — Будем верить, что Святая Дева не оставит тебя, и ты выживешь, девочка, — вздохнула Ремедиос, погладив ее по щеке.       Дева Мария и впрямь явила свое чудо: нож прошел ровно между ребер, не задев ни сердце, ни легкое, и даже не тронув крупные сосуды. К сожалению, возможности медицинского центра Морро были ограниченными, и Ремедиос помогла наложить гипс на сломанную руку, обработать антисептиком ссадины на руках и бедрах, и, поставив капельницу с физраствором, они с доктором Диас могли только ждать, когда из Барранкильи приедет машина, чтобы забрать Марию Милагрос в госпиталь.       Полицейское расследование заглохло в самом начале: в городе знали семью Кабрера, а когда людям показали фото Марии Милагрос, то все с уверенностью сказали, что это Мария Анна, невеста Хулио. Вот только найти следы этой загадочной Марии — не то Анны, не то Милагрос, не получалось. Она вроде бы родилась в Ибаге, а может, и в Тунхе, или в Виллависенсио, или в Нейве, семей с фамилией Рохас Гонсалес и с девушками по имени Мария было столько, что не хватило бы всей жизни их проверить. А сама загадочная Мария ничего не могла сказать, потому что была в коме, и никто не брался сказать, когда она очнется — и очнется ли вообще. Из врачей, правда, удалось выудить крохотный кусочек информации: она родила совсем недавно, меньше полугода назад, но младенца на месте преступления не было. Правда, в машине погибшей Елены Кабрера де Хуарес были обнаружены детские вещи… принадлежавшие ее собственным сыновьям, как подтвердил безутешный супруг Елены, Рафаэль.       Через две недели после того, как Марию Милагрос — или, все-таки, Марию Анну — перевезли в общественный госпиталь в Барранкилье, объявился ее младший брат, Хорхе Рохас, который настоял на переводе сестры больницу гораздо выше уровнем, оплатив уже имеющиеся счета. Пациентку разместили в отдельной палате, а заботливый брат пообещал оплатить любые расходы, которые не покроет страховка.       Милагрос провела в коме целый месяц, а когда, наконец, вернулась в мир живых, то оказалось, что она ничего не помнит — даже собственного имени. Полиция ничего не смогла узнать от этой девушки, и расследование постепенно сошло на нет: неофициально было решено, что семье Кабрера не повезло попасться под горячую руку очередным наемникам из картеля.       На счет Марии Милагрос продолжали поступать солидные суммы денег от заботливого брата, и врачи старательно отрабатывали щедрую плату, занимаясь восстановлением и реабилитацией своей пациентки, заново помогая ей начать жить, но собственная память для нее оставалась белым пятном без единого штриха. Через полгода после выхода из коматозного состояния, ее выписали из больницы, подтвердив, что ее здоровью и жизни больше ничего не угрожает, но Хорхе Рохас не явился за сестрой. Вместо этого Мария Милагрос осталась одна в Барранкилье, с приличным счетом в банке и полным отсутствием воспоминаний о своей жизни до больницы.