Интерлюдия. Бруно

      Когда Бруно вернулся из Никарагуа и узнал, что Мирабель исчезла и, предположительно, мертва — это стало ударом, от которого было невозможно закрыться. Бруно не верил, что Мирабель могла так просто умереть: она была лучшей, она была умна, сообразительна, находчива, и думать, что ее тело лежит в безымянной могиле где-то в Мексике, казалось кощунством. Но буквально через пару месяцев возобновились нападения на грузовики с оружием и товаром, кто-то проредил плантации коки, которые выращивала Пепита, и тогда Альма высказала предположение, что именно Мирабель и была тем самым кротом, сливающим информацию о семье.       Все осторожные попытки переубедить Альму сталкивались с одним железным аргументом: если Мирабель невиновна — то где она? Безусловно, существовала вероятность, что ее похитили и под пытками выдавливают всю информацию, и Бруно не знал, какой из вариантов хуже, существуя в своем персональном аду все двадцать четыре часа в сутках.       Мирабель была его лучшей ученицей: самой способной, самой талантливой. Она стала его гордостью в тот миг, когда несмотря на боль, попала в летящий апельсин. Мирабель стала его слабостью в тот вечер, когда уснула у него на коленях, доверяя ему свой покой. Она стала его сердцем в ту ночь, когда не ушла, а захотела остаться и разделить с ним удовольствие.       Бруно твердил себе, что это лишь короткая, случайная связь, порожденная обстоятельствами. Он убеждал себя, что скоро Мирабель расстанется с ним, чтобы связать свою жизнь с тем, кого Альма и Пепита посчитают подходящей партией. Каждый раз, целуя ее шею или стискивая зубы, чтобы не стонать под ее ласками, Бруно напоминал себе, что это должно закончиться, что это обязательно закончится, и сам не замечал, как теснее скручиваются их жизни, переплетаясь между собой ветвями больного дерева. И когда Мирабель исчезла: умерла ли, стала жертвой похищения или предательницей семьи, Бруно чувствовал себя так, словно ему вскрыли грудную клетку ржавой и тупой пилой, а потом забыли зашить обратно.       Чтобы найти Мирабель потребовалось сумасшедшее стечение обстоятельств: случайная фраза одного из людей Бруно, что с месяц назад в каком-то занюханном городишке он видел девушку, поразительно похожую на «товарища Марипосу», черно-белое фото музыкального магазина в городке Эль Морро в газетной статье, на котором и правда можно было заметить девушку с кудрявыми волосами, стоявшую в пол-оборота к камере и отвернувшую лицо, и, в конце концов, объявление в той же газете о помолвке Марии Анны Рохас — именно это имя фигурировало в заметках Пабло, которого должна была устранить Мирабель.       Альма отправила их разобраться, в порыве милосердия заметив, что если эта девушка и впрямь Мария Анна, а не Мирабель, то можно оставить ее в живых. Бруно пытался убедить мать, что справится сам, но Альма настояла на том, что вместе с ним отправятся Камило, Исабела и Долорес.       — Чтобы не было никаких ошибок, — подчеркнула она, глядя на мутную фотографию.       Увидев Мирабель, выходящую из дверей часовни, Бруно понял, что значит настоящая пытка. Она изменилась: чуть больше плавности в движениях, взгляд стал мягче и, в то же время, пронзительней, четче прорисовался переход между талией и бедрами, вызывая дикое, почти неконтролируемое желание притянуть ее к себе, скользнуть ладонями по этим изгибам, прижаться губами к шее, вдохнуть ее запах, неуловимый и желанный… И, одновременно с этим пришла боль: потому что Альма уже подписала ей смертный приговор. Потому что все их слова, все взгляды не могли изменить того, что Мирабель обречена. Потому что на спуске уже ждали Камило, Исабела и Долорес, и одному Богу известно, насколько хватит терпения у его племянников.       Бруно пытался найти хоть какую-то лазейку, вплоть до того, чтобы оглушить Мирабель, засунуть ее в багажник своей машины и скрыться от семьи, уехав по другой дороге, но когда из часовни вышел какой-то парень с ребенком на руках, все планы пошли прахом. Мирабель стала матерью — сильно же она влюбилась в этого… Хулио, и Бруно пришлось задушить в себе ревность, снова и снова напоминая себе, что этим все и должно было закончиться, и ее побег был самой явной демонстрацией того, что их отношения ей больше не нужны. В любом случае, теперь было необходимо спасти жизнь не только Мирабель, но и ее ребенка.       Бруно не пытался себя оправдать. Стреляя по колесам машины, в которой везли ребенка Мирабель (очень осторожно, что бы не попасть в стекло или в бензобак), выволакивая эту женщину, которая умоляла его о пощаде, отмечая, как его племянники расстреливают других людей, он полностью понимал, что делает — и был готов к ненависти во взгляде Мирабель. К чему он действительно не был готов, так это к словам: «Это твоя дочь».       Бруно покинул окрестности часовни Богоматери Морро только после того, как заметил подъезжающую машину Скорой помощи. Ребенок продолжал спать, даже когда он переставил люльку из одной машины в другую, и только поморщился, когда он закреплял ее ремнями безопасности, случайно звякнув защелкой о жесткий бортик. До Барранкильи ехать было слишком долго и Бруно свернул к морю, где на побережье растянулись домики для отдыха с табличками «Свободное место»,       а самое главное, виднелся продовольственный магазин — и оставалось только надеяться, что в нем будет детский отдел, потому что тех двух подгузников, которые он забрал из рюкзака Мирабель вместе с пистолетом и половиной фотографии, было мало.       За всю свою жизнь Бруно никогда не сталкивался с младенцами. Он их видел, разумеется, но не больше. Заботливым дядюшкой, нянчившим племянников с первых дней рождения он не был, не с его родом деятельности было и заводить собственных детей… Но судьба распорядилась иначе. Все, что оставалось Бруно — это молиться, чтобы Мирабель выжила, чтобы однажды, если, конечно, она не всадит ему пулю в голову сразу, как увидит, спросить: почему она ничего ему не сказала?       Сняв одноместный номер на один день, Бруно вытащил люльку из машины, настороженно глядя на ворочавшегося младенца; к самодельной бомбе, собранной очередным идеалистом на коленке из подручных средств, он бы отнесся с меньшим опасением. Ребенок был таким… маленьким. Странным. Непонятным. Он попытался вспомнить, как выглядел Антонио в этом возрасте, и осознал, что даже не знает, сколько ей месяцев. Ребенок открыл глаза и издал странное кряхтение, глядя на него с непонятной обидой.       — Беатрис, — задумчиво произнес Бруно, и младенец, скривившись, расплакался. — Извини. Я не очень хорошо лажу с детьми.       К счастью, на пачке подгузников рисовали очень понятные инструкции. К сожалению, он не знал, что ребенок — Беатрис, нужно все-таки звать ее по имени, — умеет переворачиваться со спины на живот с юркостью ящерицы. Кое-как придержав вертевшегося ребенка одной рукой, Бруно быстро переодел ее, завернул в пеленку как тамале, и с опаской уставился на смесь. Белый порошок с мерной ложкой наводили на определенные мысли, и Бруно устало рассмеялся, придерживая снова перевернувшуюся Беатрис. Со второй попытки он смог развести смесь правильно, и пока Беатрис сосредоточенно опустошала бутылочку, он дозвонился одному из своих людей.       Хорхе клятвенно пообещал быть завтра с первым же самолетом, и Бруно, убедившись, что бутылочка со смесью пуста, а ребенок снова кряхтит, вспомнил, что делала Мирабель: он наблюдал за ней краем глаза, чувствуя, что видит что-то очень личное, не в силах оторваться от ее лица, на котором под настороженностью пряталась нежность. Набросив пеленку на плечо, он поставил Беатрис столбиком, и она с облегчением икнула.       Родительство было не самым чистым занятием в мире, но все равно выигрывало по сравнению с убийством и отмыванием засохшей крови от рук.       Оставлять ребенка на кровати, учитывая ее верткость, было опасно, и Бруно, бросив испачканную пеленку в раковину, взял Беатрис на руки, выходя из домика. Невыносимый зной уже спал, с моря дул приятный легкий ветерок, и он пошел к полоске мокрого песка, где танцевали слабые волны.       — Это море, — сообщил Бруно, чувствуя себя глупо: кажется, ребенка сейчас интересовали его нос и уши, а не окружающий мир. Но, вроде, с детьми нужно разговаривать и рассказывать им про мир вокруг?.. — Очень большая ванна с водой. Соленой.       Ребенок схватил его за нос, радостно улыбаясь беззубым ртом, и Бруно вздохнул, разглядывая ее лицо: круглощекое, со здоровым румянцем, с теплыми карими глазами, которые слишком напоминали глаза Мирабель… и потому смотреть в них было мучительно больно. На голове пробивался черный пушок, уже сейчас завиваясь мелким колечками, и он осторожно дотронулся до ее волос — такие же мягкие, как у… Беатрис поймала его руку и тут же отпустила, заметив пролетевшую над ними чайку.       Он не знал, как быть отцом и, как подозревал, уже было поздно этому учиться. Ему сорок восемь лет, он прекрасно умел убивать, мог собрать и разобрать автомат Калашникова среди ночи с закрытыми глазами, но что делать с детьми Бруно понятия не имел. Снова отведя ее руку — слишком маленькую, слишком хрупкую, — от своего носа, он зашагал по берегу, болтая все, что взбредет в голову: про море, про рыб, живущих в нем, про облака и ветер…       Ночь выдалась долгой — Бруно положил ребенка к стене, а сам лег с края, чтобы она не укатилась и не упала, и до самого рассвета лежал, не закрывая глаза: а если он во сне повернется и придавит Беатрис? Трижды за ночь ему пришлось вставать, чтобы переодеть и накормить младенца, и к моменту, когда наконец-то поднялось солнце, Бруно с сомнением поглядывал на пачку подгузников, купленную в магазине — возможно, придется купить еще одну, или даже две, на всякий случай. И смесь. И в дороге надо придумать, как тщательно мыть бутылочки, где найти горячую кипяченую воду… Он потер виски, налившиеся болью, и тут Беатрис начала плакать. И не просто плакать, а рыдать, постепенно увеличивая громкость. Бруно подержал ее столбиком. Сделал круг по комнате. Попытался ее покачать, но рыдания стали еще громче и пронзительнее. Этот звуковой ад продолжался бесконечные десять минут, после чего Беатрис вдруг резко смолкла, зевнула и уснула у него на руках, когда Бруно уже был готов наплевать на конспирацию и звонить Пепе, обладавшей в три раза большим опытом по части детей.       Бруно очень осторожно, как неразорвавшуюся гранату с выдернутой чекой, положил Беатрис на кровать, подперев ее с одной стороны подушкой, а с другой — свернутым одеялом, и медленно отошел к стулу. Руки тряслись, как в юности, когда он пережил бомбежку стоянки партизан и остался жив — вот только сейчас было в сотню раз страшнее.       Он не был создан для отцовства, это однозначно. Наверное, он вообще был последним человеком на Земле, которому бы стоило доверять младенцев. Желудок заурчал от голода, но Бруно опасался выйти из номера и, тем более, взять ребенка с собой, чтобы не разбудить. К тому моменту, когда в дверь постучали, он уже всерьез подумывал развести себе ту же смесь, что и Беатрис, и останавливала его только мысль, что отбирать еду у ребенка было бы самым мерзким, что он сделал в своей жизни.       Если, конечно, не считать того, что он сделал с Мирабель.       — Кто? — тихо спросил Бруно, подходя к двери сбоку и снимая пистолет с предохранителя.       — Дон Бруно? Это я, — раздался громкий шепот, и Бруно, выдохнув, поставил пистолет на предохранитель и открыл дверь. На пороге стоял Хорхе Рохас, один из тех, кто был действительно «его человеком», и кому Бруно мог в некоторой степени доверять. Взъерошенный девятнадцатилетний парень смотрел на него, как на Господа Бога, после того, как Бруно оплатил его матери операцию по удалению желчного пузыря в дорогой клинике, где к измотанной постоянной болью женщине относились как к королеве.       Хорхе вошел в номер, и Беатрис сонно закряхтела в кровати, отчего Бруно вздрогнул, опасаясь повторения ультразвуковой атаки. Хорхе замер в движении, оставив одну ногу в воздухе, непонимающе глядя на кровать и на самого Бруно.       — Мне нужен второй водитель, — без лишних предисловий сказал Бруно, подходя к столику со смесью. Беатрис копошилась в «бухте», пытаясь развернуться, и сосредоточенно пыхтела, как детеныш капибары в зарослях. — Я не спал всю ночь, а ехать далеко.       — Хорошо, — Хорхе опустил ногу на пол, с долей любопытства поглядывая на младенца. — А это…       — Я дам деньги, зайди в магазин, там купишь вот эти подгузники и вот эту смесь, — Бруно махнул рукой в сторону пачек. — И нужен будет термос.       — Я понял, — Хорхе не стал дальше расспрашивать, и, забрав деньги, покинул номер.       Через пару часов, когда Бруно все-таки позавтракал и выпил кофе, они двинулись в путь. Хорхе сел за руль первым, и Бруно, устроившись на заднем сиденье, моментально отключился, машинально придерживая рукой люльку с младенцем.       Они направлялись в муниципалитет Ла Кумбре, неподалеку от Кали, где стояло поместье «Энканто», завещанное Бруно его абуэлой Фернандой. Донья Фернанда Урданете де Мадригаль была женщиной властной, привыкшей к беспрекословному послушанию, и свою невестку, Альму, она невзлюбила с первого взгляда — что, в общем-то, было взаимным чувством. Смерть единственного сына Фернанда ей так и не простила, твердо считая, что именно эта «нахальная девка» испортила ее идеального хорошего мальчика Педро, и все свое имущество завещала только Бруно, проигнорировав его сестер, особенно подчеркнув, что ноги Альмы Урибе де Мадригаль быть не должно на этих землях. В отместку Альма даже не приехала на похороны своей свекрови, а сам Бруно в своем поместье побывал от силы с десяток раз, полностью передав управление Бенедикту Вергаре и лишь изредка интересуясь положением дел.       На землях «Энканто» выращивали какао на продажу — не бог весть какая прибыль, но зато этот доход, полностью легальный и стабильный, позволял избегать слишком пристального внимания налоговых служб: все крупные поступления денег легко объяснялись крайне удачным урожаем. Альма игнорировала это поместье, в семье про него, кажется, знали только Пепа и Хульета, но только на словах, и для того, чтобы спрятать младенца это место подходило идеально.       К вечеру следующего дня, опустошив последнюю пачку подгузников — стоило брать самую большую, машинально отметил Бруно, переодевая Беатрис в машине, пока Хорхе с видом мученика стоял снаружи, стараясь не морщиться от запаха, — они наконец-то добрались до высоких металлических ворот его поместья. По дороге они часто останавливались возле мелких семейных кафе и закусочных, и, как с интересом отметил Бруно, наличие на руках грудного младенца и просьба дать горячей воды, чтобы ее покормить и обмыть, открывали двери быстрее, чем пистолет. Бруно хотелось спать, нормально помыться, постирать рубашку, лежавшую в багажнике, и вид какао-деревьев, освещаемых опускающимся к горизонту солнцем, его не трогал. Возле дома их уже встречали люди: сам управляющий поместья, несколько женщин в пестрых платьях и повязанными на волосах косынках, трое дюжих парней…       — Сеньор Мадригаль, — с легким оттенком неприязни произнес управляющий, Сантьяго Лосано. — Ваш визит стал для нас некоторой неожиданностью.       — Ничего страшного, — Бруно выбрался из-за руля, чувствуя, как хрустит каждая кость в теле. Почти полтора дня в дороге, с ночевкой в мотеле, но Беатрис, растревоженная дорогой и отсутствием своей матери, не спала сама и не давала спать им, заходясь горьким плачем… — Я здесь ненадолго.       Он почти увидел промелькнувшее во взгляде Сантьяго едкое: «Разумеется», и предпочел его проигнорировать. Бруно окинул взглядом женщин — в возрасте от двадцати до пятидесяти, лица и руки загрубели от работы на свежем воздухе под солнцем…       — Мне нужна женщина, у которой недавно родился ребенок, — произнес Бруно, и брови Сантьяго взметнулись вверх. Женщины запереглядывались, и он заметил, как набычилась одна из них, непримиримо складывая руки на груди. — Сеньора? Это вы?       — Не я, — отрезала она, и, набрав воздух в могучую грудь, зычно рявкнула: «Анунсиата!». В машине захныкала Беатрис, и Бруно потер висок, в котором упрямым дятлом долбилась боль.       Во двор выбежала босоногая девочка в таком же пестром платье, как и у других женщин; темные волосы были собраны в две косички, переброшенные на грудь, облупившийся нос и впавшие щеки были покрыты веснушками.       — Что, тетя Висента? — спросила девочка, и женщина неприветливо качнула головой в сторону Бруно:       — Сеньор тебя позвал.       — Да? — девочка, моментально оробев, уставилась на него, и Бруно нахмурился:       — Я сказал, что мне нужна женщина, у которой недавно родился…       — Так эта она и есть, — буркнула Висента. — В апреле разродилась, кто папаша — молчит, только воет, как собака по покойнику.       Бруно ненадолго прикрыл глаза, напоминая себе, что это не его проблемы. Его задача — обеспечить ребенку надежное и безопасное место для жизни.       — Идем в дом, — бросил он, обернувшись к машине и вытаскивая люльку. Беатрис, кажется, смотрела на него с обидой — а кому бы понравилось столько времени торчать в машине? Взяв ребенка на руки, Бруно первым вошел в дом, припоминая, где был кабинет его абуэлы Фернанды.       Анунсиата не стала подходить к столу, за которым он расположился, а продолжала топтаться у дверей, поглядывая то на младенца, то на самого Бруно с пугливым любопытством.       — Ты родила в апреле? — уточнил Бруно, и девочка кивнула. — Сколько тебе лет?       — В августе будет шестнадцать. Сеньор, — спохватившись, добавила она, и Бруно кивнул.       — Эта девочка. Ее зовут Беатрис, — он указал подбородком на ребенка, который шлепал ладонями по столу, удивляясь звуку. — Ее мама…       «Я почти убил ее, чтобы спасти ей жизнь»       — Ее мама в больнице, — закончил Бруно. — О ребенке нужно хорошо позаботиться. Тебе будут платить пятьсот тысяч песо в месяц. Если понадобится одежда, мебель, какие-то еще вещи: ей, тебе или твоему ребенку, то скажешь Сантьяго, он свяжется с моим человеком, и тебе все обеспечат. Она пьет смесь, — добавил Бруно, а девчонка округлила глаза.       — Пятьсот тысяч… — неверяще прошептала она. — И я правда-правда могу что-то просить для моего Диего?       — Да, — Бруно поднялся с места и протянул ребенка Анунсиате — Беатрис скривилась и захныкала. Анунсиата, не растерявшись, как-то ловко подхватила ее, заворковала что-то на ушко, и хныканье стихло, а ребенок с интересом уставился на нее, трогая косы.       — У тебя тоже такие будут, малышка, — хихикнула Аннусиата. — Будем тебе заплетать много-много косичек! С разноцветными красивыми ленточками…       Они вышли из кабинета воркуя и обмениваясь улыбками, и Бруно оперся ладонями на стол, чувствуя себя так, словно он опять проехал на грузовике с газом по партизанской тропе между Венесуэлой и Колумбией. От мысли, что сейчас снова нужно садиться за руль, спину свело судорогой и он, помедлив, вышел из кабинета абуэлы Фернанды, разыскивая Хорхе.       Парень торчал на кухне, жадно поедая санкочо с курицей под умиленными взглядами Висенты и еще одной женщины, судя по фартуку — кухарки.       — Вам сейчас сервируем в столовой, сеньор Мадригаль, — сказала Висента, моментально потеряв улыбку, стоило его заметить, и Бруно поморщился, падая на стул.       — Я не гордый. Могу и здесь поужинать, — огрызнулся он. Кухарка, поджав губы, налила ему полную тарелку и Бруно кивком поблагодарил ее.       Хорхе доел последнюю ложку супа, и кухарка, потрепав его по встопорщенным волосам, тут же подложила в тарелку здоровый кусок чулеты валлуна<note>Типичное блюдо колумбийского региона Валье-дель-Каука, Обычно его готовят из постной свиной вырезки, подают с рисом, ломтиками помидора или жареными бананами</note> с рисом.       — Здесь есть машина на ходу? — спросил Бруно, смирившись, что в этом поместье ему не рады. Висента, помедлив, нехотя кивнула:       — У Сантьяго… сеньора Лосано.       Закончив с ужином — кусок мяса, доставшийся ему, был значительно меньше, чем порция Хорхе, но Бруно не думал роптать, — он отозвал Хорхе в кабинет.       — Завтра возьмешь ключи у Сантьяго Лосано, если он начнет стоить из себя главного — напомни, что это я, вообще-то, хозяин. Поедешь в Кали, там сядешь на первый же самолет в Барранкилью, оттуда отправляйся в медицинский центр Морро, спроси, что с пациенткой Марией Милагрос Рохас Гонсалес, она должна была поступить к ним… несколько дней назад, — Бруно быстро записал адрес и имя, пока Хорхе сосредоточенно кивал. — Передашь мне все, что узнаешь. И, вот еще. Хорхе?       — Да, дон Бруно? — парень спрятал листок в заднем кармане джинсов.       — Ты не знаешь про это поместье. Никогда здесь не был. И как сюда ехать тоже понятия не имеешь.       — Какое поместье? — Хорхе улыбнулся и тут же посерьезнел. — Я понимаю, дон Бруно.       Теперь дело оставалось за малым: найти Сантьяго Лосано, передать указания насчет Анунсиаты и машины, и… Бруно покосился на темное небо и со вздохом признал, что ночевать придется здесь.       Управляющий выслушал его с непроницаемым выражением на лице, даже не вздумав возражать — он лишь выразительно молчал, и Бруно все-таки не выдержал:       — У тебя ко мне что-то личное?       — Да. Я помню, каким «Энканто» был при донье Фернанде, — сухо произнес Сантьяго. — Мой отец и мой дед были управляющими у семьи Урданете. Высокие гости, пившие наш горячий шоколад, прогуливающиеся в саду под живую музыку, драгоценности и изысканные платья… И жизнь. Много жизни и смеха. Вам безразлична судьба этого места, сеньор Мадригаль. Можете меня увольнять, если вам не нравится то, что вы слышите.       — Вергара перечисляет мало денег на обеспечение? — уточнил Бруно, и Сантьяго закатил глаза:       — Дело не в деньгах. Дело в том, что этот дом, эта земля вам не нужна. И все здесь, и люди, и стены, чувствуют это. Не берите в голову, сеньор Мадригаль. Ваша постель готова. Доброй ночи.       Постельное белье резко пахло апельсиновыми корками, матрац стоило заменить еще пару лет назад, но по сравнению с задним сиденьем это было настоящее королевское ложе. Бруно растянулся на кровати, закрывая глаза, почти соскальзывая в темное болото сна без сновидений, когда знакомые пальцы стиснули его запястье, и он услышал тихий, пробирающий до костей, шепот: «Это твоя дочь».       Дернувшись всем телом как от электроразряда, Бруно открыл глаза, садясь в кровати.       Это было бы так просто: оставить ребенка здесь, в поместье, о котором он предпочитал не помнить. С глаз долой, из памяти прочь, стереть и забыть. Но Бруно помнил этот взгляд: отчаянный, яростный, ненавидящий и испуганный — даже чувствуя лезвие ножа на коже, Мирабель не боялась его, она боялась за свою дочь. Их дочь.       Промаявшись в зыбкой полудреме до самого рассвета, и лишь после восхода солнца ненадолго провалившись в сон, Бруно высунулся из спальни, едва услышал шаги по коридору. Сантьяго Лосано, услышав его просьбу позвать сюда Анунсиату, скривился так, словно видел перед собой огромную кучу коровьего дерьма.       — Разумеется, сеньор, — процедил он, отворачиваясь. Даже его спина источала презрение.       Бруно заправил кровать сам, и поправлял подушку, когда в дверь просочилась та девчонка.       — Вы звали, сеньор? — тусклым голосом спросила она, и Бруно обернулся. Анунсиата смотрела в пол, и он заметил, как дрожали кончики пальцев, которые она сцепила перед собой.       — Что ты умеешь? — спросил он, и Анунсиата вздрогнула.       — Все, что захотите, — тем же мертвым, шуршащим, как сухие листья, голосом произнесла она, поднимая руки к пуговицам платья. — Могу сзади, спереди, в рот, быть сверху или как собачка…       Бруно, опешив, уставился на нее, после чего рявкнул:       — Дура!       Анунсиата замерла, втянув голову в плечи, и Бруно сел на кровать, обхватив виски ладонями:       — Сантьяго — кретин. Что ты умеешь делать по дому? — повторил он, и Анунсиата испуганно уставилась на него круглыми глазами. — Мыть посуду? Резать овощи?       — Д-да, — пискнула она. — Я… Я все умею, сеньор. И еще посуду хорошо мою, даже кастрюлю от супа и тушеного мяса отмываю…       — Собери детей. Да, и своего ребенка тоже. Вы все едете со мной. Нашей кухарке нужна помощница. Будешь мыть посуду, чистить овощи, черт его знает, что еще… — Бруно раздраженно потер лицо ладонями. — И нет. Твоего младенца никто не съест. И тебя тоже не съедят, не продадут в публичный дом, не распотрошат…       Анунсиата, всхлипнув, повалилась на пол, горько заревев:       — Сеньор, простите!..       — Хватит.       Бруно выпроводил Анунсиату, которая все порывалась броситься целовать ему руки, будто он был епископом, и с силой потер горевшие от усталости глаза.       Хорхе уехал еще до рассвета, и завтракал Бруно в полном одиночестве, в столовой, больше всего напоминавшей склеп. Дождавшись, когда Анунсиата с двумя детьми выйдет из дома, он забрал чемодан с их вещами у Сантьяго, и отправился в путь. Сначала стоило заехать в ближайший торговый центр, чтобы купить смесь — Анунсиата, стесняясь, сказала, что малышка не хочет пить ее молоко, и Бруно только кивнул, чувствуя, как начинает пухнуть голова. А еще неплохо, наверное, купить одежду для детей… и для самой Анунсиаты тоже. По дороге он предупредил Анунсиату, что она всем должна говорить, что у нее двое детей, ни в коем случае не открывая правды, и девочка с готовностью закивала. Все эти дела отвлекали от других мыслей, острых, хищных и жутких, скользивших на самой грани сознания, подобно скатам в глубине: а если он ошибся, если он промахнулся? Если он случайно все-таки убил Мирабель, и теперь уже никогда не услышит ее голос, кроме как во сне, если все, что теперь осталось — это лишь воспоминания?..       Прибыв в «Эсмеральду», Бруно быстро представил Вергаре Анунсиату, сказав, что нашел помощницу кухарке — сеньора Андреа и правда давно просила девушку себе на кухню, и, вытащив чемодан из машины, с чувством выполненного долга поднялся к Альме.       — Почему ты задержался? — поинтересовалась она без приветствия, и Бруно пожал плечами, останавливаясь у двери и прилипая спиной к стене:       — Были свои дела, решил заскочить по дороге. Камило должен был передать это.       — Ты же знаешь своего племянника, — Альма слегка закатила глаза, многозначительно поведя ладонью в воздухе. — Она мертва?       — У меня разве бывают промахи? — вопросом на вопрос ответил Бруно, истово надеясь, что на этот раз он все-таки промахнулся.       — Ты ее зарезал, а не застрелил. Исабела мне сказала. Уверен, что Мирабель мертва? — спросила Альма, и Бруно бесстрастно уставился в стену за ее головой.       — Да, — слово соскользнуло легко, как камень, оставляя на языке отвратительный привкус крови.       — Хорошо, — Альма глубоко вздохнула. — Предателей мы не терпим. Сбежать это одно. Но сливать информацию чужим людям… Она совсем не думала о своей семье.       Бруно продолжал пялиться в стену, не споря и не соглашаясь. Увидев Мирабель там, возле часовни, он только утвердился в мысли, что «кротом» был кто угодно другой, но не она. Ее одежда была простой, машина рассыпалась на части, ему даже не пришлось стараться, чтобы вывести ее из строя, Рено и так дышал на ладан. Кто-то другой был предателем, кто-то другой грыз их семейное древо изнутри, но…       Если бы только Мирабель не сбежала. Если бы не эти нападения на семейный бизнес.       Если бы, если бы…       — Что за девчонка? — вопрос Альмы выдернул его из размышлений.       — Просто. Одна из подружек одного моего товарища, попросил пристроить.       Альма вздохнула, глядя на него с легкой укоризной:       — Сынок, ты хоть придумай вранье получше. Решил притащить свою любовницу поближе — так и скажи.       — Ты так хорошо меня знаешь, мама, — Бруно улыбнулся ей одними губами, и Альма кивнула:       — Кто, как не я?.. Учти, чтобы этих детей я не видела и не слышала — они твоя обуза. Свободен.       Бруно выскользнул из кабинета матери, машинально прижав ладонь к лежавшему во внутреннем кармане пиджака телефону: тишина. Еще рано, рано, даже в самом удачном варианте новости будут лишь после полудня…       В крыле для прислуги слышались голоса и он свернул на шум: в комнатку вносили детскую кроватку, в которой когда-то спал Антонио.       — Я взял на себя смелость предложить сеньорите Анунсиате отдельную комнату, чтобы не тревожить других слуг, — отрапортовал Вергара. — И распорядился принести мебель, оставшуюся от детей сеньоры Хосефы и сеньора Феликса.       — Спасибо, Бенедикт, — искренне поблагодарил его Бруно, и Вергара почтительно наклонил голову.       Заглянув в комнату, Бруно увидел ошарашенную Анунсиату, державшую детей на руках.       — Тут столько места, — с восхищением прошептала она, оглядываясь по сторонам. — И такие картинки красивые! Диего, смотри, какие цветочки! Беа, гляди, тут птички!       — Если тебе что-то понадобится, скажи Вергаре, — предупредил ее Бруно, и Анунсиата кивнула, разглядывая кроватку с балдахином: ее лицо сияло неподдельным детским восторгом. — Анунсиата… Прости, что я тебе нагрубил.       — Да ничего, сеньор, я ж и правда как дурочка себя повела, — рассудила девушка, устраивая детей в кроватке. — А вы приличный человек оказались.       Хорхе отзвонился уже ближе к вечеру, и Бруно торопливо запер дверь в своей комнате, уходя в ванную и включая воду.       — Дон Бруно, я нашел Милагрос, — судя по голосу, Хорхе устал до полусмерти. — То есть, не совсем нашел… Простите. В медицинском центре полный завал, там оползень был, машины гоняли весь день, пока нашли записи за последнюю неделю… В общем, мне сказали, что у нее было очень опасное состояние, и ее перевезли куда-то в Барранкилью. Я завтра с утра обойду все общественные больницы.       — Спасибо, Хорхе, — Бруно разжал кулак, глядя на красные полумесяцы, оставшиеся на ладони. — Все будет оплачено.       — Для вас я и даром отработаю, — серьезно ответил парень, завершая звонок.       Только через полторы недели стало известно, что Мирабель — Мария Милагрос, — находится в коме между жизнью и смертью. Бруно очень аккуратно, не привлекая лишнего внимания, передал указания Хорхе, перевел сумму на его счет… а вечером завернул в комнату к Анунсиате. Дети, одинаково веселые и здоровые, лежали на кровати, а Анунсиата закрывала и открывала лицо ладонями, каждый раз корча смешные рожицы — так, что все трое весело хохотали.       Бруно сидел в кресле, наблюдая за ними и отмечая, что Беатрис даже смеется так же звонко, как и Мирабель. Что-то глодало его изнутри, отчаянно грызло, пробиваясь наружу, и он привычно давил в себе эмоции. Еще через две недели Хорхе, в очередной раз съездив в Барранкилью, по возвращении передал, что Милагрос вышла из комы, но пока еще слишком слаба для посещений…       Бруно жил. По вечерам приходил к Анунсиате, оставаясь до тех пор, пока она не укладывала детей спать, и возвращался к себе, окончательно убедив всех в семье, что эта девушка его любовница, но ему было на это наплевать. У Мирабель была амнезия, она ничего не помнила о себе и своей жизни, о нем, о Беатрис… Он сопроводил один рейс до места назначения, на случай очередного нападения, но на этот раз никто их не тронул. Семья стала богаче на пару миллионов, и Альма приободрилась: кажется, сливы информации прекратились. А Бруно все гадал: кто? Кто на самом деле передавал маршруты?..       Прошел месяц. Второй. Хорхе жил в «Эсмеральде», держа связь с врачами по телефону и передавая информацию, и Бруно заметил, что парень слишком часто появляется рядом с Луизой, помогая то лошадь обиходить, то затянуть подпругу… Но пока Луиза улыбалась, волноваться было не о чем. Ребенок рос — об этом свидетельствовали детские комбинезончики, который становились малы, а однажды вечером Анунсиата со смехом рассказала, что Беатрис стянула у нее кусочек авокадо прямо из тарелки и наотрез отказалась отдавать, а Диего, поглядев на нее, тоже попытался украсть что-то из маминой тарелки, но там оставался только рис…       — Ей это не опасно? — спросил Бруно, глядя на бодрую Беатрис, которая освоила новый способ передвижения по кровати — перекатываясь с живота на спину в нужную сторону. Анунсиата поймала отважную первооткрывательницу и, пощекотав пятку, развернула к другому краю.       — Значит, время пришло, — взрослым тоном сказала она. — Дети, они же не всегда только молоко пьют. У меня младший братик, так он вообще в полгода у нашей мамиты все помидоры из тарелки вытащил.       Бруно рассеяно кивнул, заметив, что Беатрис пристально уставилась на него, а затем вдруг расплылась в искренней, широченной улыбке.       — Папу заметила, да? — хихикнула Анунсиата.       — Почему ты думаешь, что я ее отец? — резко спросил Бруно, складывая руки на груди, и Анунсиата тут же виновато сжалась:       — Простите, сеньор, просто… похожи ведь. Нос, волосы, и хмуритесь одинаково… Простите, Бога ради, я не хотела вас обидеть!       — Все в порядке, — пробормотал Бруно, пытаясь понять: они действительно похожи?.. Анунсиата, помолчав, несмело продолжила:       — Сеньор Бруно… я, наверное, опять глупость скажу, но вы хоть девочке про маму расскажите. И если есть фотография — покажите. А то она за моим Диего повторяет «ма», и я даже не знаю, что делать. То есть, я говорю, что нет, я — тетя, и тогда Диего начинает мне «ти» говорить…       — Им же еще рано говорить? — неуверенно спросил Бруно, и Анунсиата улыбнулась — как-то очень невесело:       — Сеньор, так они же учатся. Пока просто повторяют за мной и друг за другом, а потом…       — Я подумаю, что сделать, — пообещал Бруно, поднимаясь с кресла — Беатрис нахмурилась, и он остановился, с удивлением увидев собственное выражение на лице у ребенка.       Вернувшись к себе, Бруно разделся и лег в кровать, пока в груди что-то жгло, расплавляя ребра. Он раньше видел в Беатрис только черты Мирабель, но теперь… В ней есть что-то от него. Беатрис не только плоть от плоти Мирабель, она еще… С улицы донесся шелест шин, и Бруно сонно приподнял голову. Опять Камило где-то загулял до поздней ночи?.. А буквально через минуту «Эсмеральда» содрогнулась от взрыва.       Скатившись с кровати, Бруно встряхнул головой, отбрасывая все лишние мысли и эмоции. Ставни остались на месте, а вот с потолка тонкой струйкой сочилась штукатурка. Но основной удар был возле крыла для слуг.       «Моя дочь»       Гулкую тишину раскололи выстрелы из УЗИ, и Бруно, не глядя зарядив пистолет, который забрал у Мирабель, выскользнул из своей комнаты. Он не вслушивался, не вглядывался — тело само знало что делать. Еще выстрелы, уже с другой стороны — охрана проснулась, ну надо же… Раздались топот ног, шум голосов — он расслышал грозный окрик Альмы: «Оставить одного в живых!», новый взрыв и грохот автоматной очереди…       Он заметил чужую тень, крадущуюся по коридору, и, не думая, выстрелил по ногам. Человек свалился, издав тонкий визг, и Бруно ударом ноги выбил у него пистолет из рук. Связать руки и ноги шнуром от гардин было плевым делом, и он быстро дошел до нужного крыла — никто не выбегал из комнат, зная, что в толчее могут и зацепить, и Бруно почти в два шага оказался у комнаты Анунсиаты. За дверью слышался детский плач, и он толкнул дверь.       — Не лезь, козел, я вооружена! — раздался тонкий, дрожащий крик, и Бруно опустил пистолет, ставя его на предохранитель:       — Это я. Открой.       — Сеньор! — раздался тяжелый скрежет и в приоткрывшуюся дверь он увидел перепуганное лицо Анунсиаты, крепко державшей настольную лампу в руках. Сдвинув ее в сторону вместе с креслом, которым девушка приперла дверь, Бруно ворвался в комнату — в центре кровати лежал кусок штукатурки, одна ставня висела на петле, а в углу, на куче подушек, заходились в плаче оба ребенка.       Положив пистолет на стол дулом к стене, Бруно шагнул вперед, сгребая плачущую от страха дочь, прижимая к себе, упираясь носом в кудрявые черные волосы.       — Все хорошо, mija. Все будет хорошо, — прошептал он, и Беатрис крепко обхватила руками его шею. Очень крепко — еще немного, и она бы ему кадык своим плечом сломала. Вся в маму.       С трудом отцепив Беатрис от своего горла, Бруно обернулся к Анунсиате:       — Сидите здесь. С дверью ты хорошо придумала, снова придвинь кресло. Угол лучше другой, чтобы из окна не зацепили. Скоро все кончится. Я пошлю к вам человека — он скажет, что пришел от Брухо, пойдешь только с ним, поняла?       Анунсиата испуганно кивнула, держа на руках собственного сына. В небе за окнами полыхало зарево, слышалось конское ржание, тянуло гарью и порохом… Убедившись, что кресло снова приперло дверь в комнату, Бруно обошел весь дом, столкнувшись с Пепитой возле кухни.       — Тут чисто, надо смотреть на улице, — нервно сказала сестра, и Бруно заметил, как тряслись ее руки, стискивающие пистолет. Она даже не накинула халат, так и ходила в ночной рубашке и с мятой косой. — Господи, как хорошо, что Лола сегодня осталась у Мариано…       — Там в коридоре лежит один — его не трогай, я с ним поговорю, — предупредил Бруно, и Пепа отрывисто кивнула. — Что горит?       — Конюшни, — Пепа, икнув, потерла лоб. — Господи, отвыкла я от такого…       К рассвету все успокоилось. Лошади не пострадали — Хорхе рванул к конюшням, выводя Роситу, любимую кобылку Луизы, и выпустил остальных животных, но сам получил ожоги. Несколько охранников были ранено, а люди, стоявшие на воротах, были убиты — и самое мерзкое, убиты выстрелом в затылок. Это был кто-то из семьи, кто-то из их людей… Но самое страшное — пропал Вергара. Тот, кто знал о делах семьи столько же, сколько они все, и даже больше — все операции проводились через него, и если он попал в руки ненужных людей…       Пепа взяла на себя заботу о пострадавших, вызвав врачей, а Бруно, найдя Патрицию, поручил ей перевести Анунсиату в его комнату и сидеть там всем вместе до его возвращения. То, что гостевые домики и обширные земельные владения «Эсмеральды» служили партизанам одной из баз отдыха, сейчас сыграло на руку всей семье: без огневой поддержки со стороны товарищей, жертв было бы гораздо больше.       Глянув на лежащего в беспамятстве Хорхе — с жуткими, уродливыми ожогами на лице и руках, Бруно вернулся в дом, выволакивая пленного. Тот даже не истек кровью, и только матерился, захлебываясь слюной. Дотащив его до одного из гостевых домиков и швырнув напавшего на них идиота на стул, Бруно размял плечи. Парень следил за ним с презрительной миной на лице:       — Ты ничего у меня не добьешься, ты, viejo gilipollas …       Бруно даже не обернулся к нему: он видел плачущую Беатрис, свою дочь, которая могла сегодня умереть из-за чьего-то предательства, так и не научившись говорить и ходить. Которой он еще не успел рассказать о ее матери, о Мирабель…       — Ошибаешься, парсерито. Ты расскажешь мне все, — пообещал Бруно, и парень сплюнул кровью на пол, издав смешок.       … Он вышел из домика примерно через полчаса. Руки болели, сбитые костяшки саднило, а в голове царила горькая пустота. Бруно отошел от дома и сел на землю, рассеянно замечая пятна крови на футболке. Даже смысла нет стирать, только сжечь…       Зашелестела трава и рядом уселась Пепита. Она уже надела штаны, а поверх ночнушки набросила рубашку Феликса, которая на ней болталась, как на вешалке, и зябко поежилась, доставая из кармана мятую пачку сигарет.       — Будешь? — спросила она, прикуривая сигарету дрожащей рукой, и Бруно поморщился:       — Снайпер, заходящийся в кашле на позиции, долго не проживет, — но сигарету взял. Все равно пойдет в душ — у него же руки по локоть в крови.       — Он что-то сказал? — Пепа жадно затянулась и раскашлялась, выдыхая дым в утренний воздух.       — Их впустил Вергара.       — ¡Malparido! — Пепа, выронив сигарету, вскочила на ноги. — Ты уверен?!       — В этом состоянии он уже не мог лгать, — меланхолично ответил Бруно, докурив до середины и вдавливая сигарету в землю. — Вергара — крот.       — Мы не можем здесь оставаться, — Пепа, нервно обхватив себя за плечи, передернулась всем телом. — Дерьмо. Он ведь знает все!       — Вот именно.       Бруно поднялся на ноги и, на ходу стащив окровавленную футболку, бросил ее на землю.       — Что с телом будем делать? — окликнула его Пепа, и он пожал плечами:       — Горы вокруг очень высокие…       Отмывшись до скрипа в душевой возле гостевых домиков и одолжив одежду у одного из товарищей, Бруно вернулся в дом — семья собралась в гостиной, и он отметил, что Пепа так и не сняла рубашку своего мужа и теперь сидела, крепко прижимая к себе насмерть перепуганного Антонио, а всегда идеальная, волосок к волоску прическа матери растрепалась. Исабела, непривычно растерянная, сидела на диване, прижавшись плечом к Тересе Гузман, а Луиза с понурым видом устроилась в кресле чуть поодаль, глядя на сцепленные, будто в молитве, руки.       — Все в сборе, — сухим, надтреснутым голосом произнесла Альма, и Пепа шевельнулась:       — Камило…       — Твоему сыну бы стоило ночевать дома, а не шляться черт знает где и черт знает с кем!       — Зато он не пострадал!..       Бруно машинально встал возле стены, чтобы видеть и двери, и окна, и перебил разгоравшийся спор:       — Теперь мы знаем, кто на самом деле был предателем.       — И это не Мира, — очень тихо сказала Луиза, не поднимая глаз. Альма резко махнула рукой, отметая ее слова:       — Если бы Мирабель была невиновна, она бы никуда не сбежала. Возможно, они с Вергарой действовали вместе.       Луиза чуть крепче сжала пальцы, так, что побелели костяшки на сгибе, но промолчала.       — Мы больше не можем здесь остаться, — подытожила Альма, поправляя волосы. — Бруно, этот человек рассказал тебе что-то еще?       — Он из картеля «Лос Рострохос». В Норте-дель-Валье произошел раскол, — Бруно говорил, не сводя глаз с фарфоровой статуэтки Девы Марии с младенцем, вспоминая, как выглядела Мирабель, держа на руках Беатрис. Он все-таки убил ее. Он убил всю ту любовь, которая жила в ее сердце — Бруно помнил ненависть во взгляде Мирабель, и это воспоминание разъедало его изнутри. А теперь Мирабель даже не знает, кто она, не знает, что с ее дочерью… И все это из-за предательства Бенедикта Вергары.       — Мало нам было грызни между Джентльменами из Кали и Робин Гудом из Пайса … — пробормотала Альма, потирая лоб отрывистым, раздраженным жестом. — Собираемся. Мы здесь не останемся ни на секунду.       — А какой смысл? Вергара наверняка уже все рассказал про нас, — пробормотала Исабела, рассеянно сжимая ладонь Тересы.       — Здесь все воняет смертью, — сухо произнесла Альма, поднимаясь со своего места.       Они снова перебрались в Пальмиру, навсегда распрощавшись с «Эсмеральдой». Бруно после недолгих размышлений, забрал Анунсиату с детьми, и вместе со своими вещами привез их обратно в «Энканто», на прощание поцеловав Беатрис в лоб и пообещав ей вернуться сразу, как только станет ясно, что дальше. Это тоже было опасно — Вергара знал про «Энканто», и сейчас Бруно действительно проклинал себя за наплевательское отношение к своему наследству. Тут даже не было надежной охраны, но тащить партизан ФАРК в центр самого мирного и тихого муниципалитета было бы крайним идиотизмом. Пришлось ограничиться пятью людьми — но в каждом из них Бруно был уверен… Хотя, можно ли хоть в ком-то быть уверенным, если даже Вергара их предал?       Хорхе лежал в больнице, но врачи, когда Бруно пришел его навестить, были настроены оптимистично — ему даже повезло сохранить оба глаза.       — Я теперь не скоро смогу поехать в Барранкилью, — сказал он, шевельнув рукой и указывая на обмотанное лицо. — Простите, дон Бруно. Я вас подвел.       — Не говори ерунды. Ты еще живой, — Бруно повел плечами, чувствуя себя неуютно в белом стерильном халате, который ему выдали для посещения. — Ты можешь держать с ее врачами связь по телефону. Если что-то понадобится — ей или тебе, сразу говори.       Хорхе угукнул и замялся, а в его глазах появилось очень странное выражение.       — А… — он шумно сглотнул, царапая пальцем простыню. — Сеньорита Луиза… она в порядке?       — И она, и ее лошадь. Луиза просила передать тебе пожелания скорейшего выздоровления.       — Спасибо, — совсем тихо сказал Хорхе, закрыв глаза, и Бруно, покачав головой, вышел из палаты.       Вести дела без «Эсмеральды» становилось все сложнее, перевозить оружие и наркотики по старым, проверенным маршрутам было опасно: машины либо угоняли, расстреливая водителей, либо взрывали издали. Картель «Лос Рострохос», объединивший не только некоторых бывших членов из Норте-дель-валье, но и отряды АНО, ФАРК и парамилитаристов, уверенно отвоевывал себе место под солнцем.       Семья, благодаря руководству Альмы, была далека от разорения, но теперь приходилось действовать гораздо осторожней и искать новые маршруты. Бруно же сосредоточился лишь на одном: найти Вергару. В любой момент он мог рассказать об «Энканто», упомянуть Анунсиату и детей… Используя старые связи, помощь тех людей, которые были верны ему, Бруно удалось найти место, где теперь жил Бенедикт.       К домику, утопавшему в зелени, Бруно добрался уже после полудня, оценив удобство: никаких соседей, огромные, от потолка до пола, окна, через которые видно все, что происходит дома — и пышные заросли напротив, в которых можно было укрыться, скрываясь от чужих взглядов. Машину он оставил далеко позади: трасса была не слишком оживленной, и любой автомобиль привлек бы лишнее внимание.       Бруно следил за тем, как из домика вышла невысокая полненькая женщина, которую Вергара на прощание хлопнул по заду — та делано рассмеялась, но в бинокль была видна гримаса брезгливости, исказившая ее лицо на доли секунды. Бенедикт постоял на пороге, провожая взглядом женщину, после чего потянулся, заводя руки за спину. Ему было за шестьдесят, но отсутствие вредных привычек и сытая, размеренная жизнь под крылышком семьи Мадригаль позволяли ему выглядеть моложе. Вот только физическими упражнениями он явно пренебрегал: Бруно отмечал дряблость мышц, расслабленность и вялость движений человека, не привыкшего к нагрузкам, следя за ним немигающим взглядом.       Постояв еще с минуту на воздухе, Вергара вернулся в дом. Бруно знал, что охрана сменится через полчаса, а это означало неразбериху и рассеянность. Те, кто уходят с вахты, уже мысленно в дороге домой, те, кто заступает, еще не включились в привычную рутину, а еще нужно обсудить новости, пропустить по бутылочке пива, посмеяться… Очень спокойным шагом Бруно двинулся к дому, обходя его по дуге и направляясь к заднему двору. Дверь была не заперта, охраны на этом пункте уже не было, и Бруно вошел в дом, направляясь сразу на второй этаж, в хозяйскую спальню. Устроившись в самом темном углу за креслом, Бруно вытащил пистолет и положил рядом с собой, машинально обводя кончиком пальца выгравированную на рукояти бабочку.       Комнату окрасили огненные всполохи заката, но постепенно свет выцветал, по спальне растекалась темнота, прячущая Бруно надежней, чем камуфляж. Распахнулась дверь спальни и Вергара шагнул внутрь, на ходу вытирая лицо полотенцем и включая настенную лампу у входа. Не глядя по сторонам, он скинул длинный купальный халат на пол и распахнул шкаф, вытащив щегольскую шелковую пижаму. Одевшись, Бенедикт зевнул и выключил бра, забираясь в постель уже без света, как человек точно знающий, что никаких чудовищ не таится в его шкафу и под кроватью. Бруно легко поднялся на ноги и, в два шага оказавшись рядом, быстро прижал ладонь ко рту Вергары.       — Один громкий звук — и я вышибу тебе мозги, — тихо пообещал он, и Вергара засипел и задергался. — Мы поняли друг друга, Бенедикт?       Вергара, испуганно дыша, закивал — света фонарей на ограде, проникающего через окно хватало, чтобы разглядеть испуганное выражение на его лице. Бруно слегка приподнял ладонь, приставляя пистолет к его виску, и Вергара, стуча зубами, выдавил тихое:       — С-сеньор… Д-дон Бруно, м-мы можем д-догово…       — Нет. Ответь мне на один вопрос: почему ты решил нас продать? — Бруно казалось, что выгравированная на рукояти пистолета бабочка раскалилась, выжигая след на его ладони. Охрана внизу включила радиоприемник, но стекло скрадывало звуки, оставляя лишь смутно-знакомую мелодию какой-то популярной песни.       — Я не… Донья Альма… Это просто… — Вергара захлебывался словами, боясь за свою жизнь. — Это ничего личного, д-дон Бруно! Это лишь т-трезвый ра-рассчет, картель дона Улибера сильнее, чем картель дона Диего… И вы, вы тоже м-можете с ними сотрудничать! — зачастил он, с надеждой глядя в лицо Бруно. — В-ваши умения вызывают интерес у руководителей «Лос Рострохос», вам будут платить деньги, очень, очень большие я… я вас познакомлю, п-представлю, и…       — Ты ошибаешься, думая, что здесь ничего личного, — Бруно снова опустил ладонь ему на рот. — Это очень личное. Из-за твоей жадности чуть не погибла моя дочь. А ее мать обвинили в предательстве… и донья Альма отправила нас ее убить.       Вергара издал давящийся звук — в его глазах был виден ужас. Он судорожно задергался, пытаясь освободиться, и Бруно кивнул, вдавливая пальцы в его лицо:       — Я говорю о Мирабель, ты прав. Нас отправили ее убить… но знаешь, Вергара? Она жива. А сегодня я просто выполню задание, которое мне дала моя мать: я разберусь с предателем. И, кстати… ты первый человек, которого я действительно хочу убить.       Вергара дернулся в последний раз, и Бруно выстрелил. Кровь плеснула на подушку, резко запахло металлом и порохом. Бруно накрыл тело простыней, перевернув окровавленную подушку другой стороной: даже если охрана и заглянет, что вряд ли, то увидят только спящего человека. Снизу доносились неразборчивые голоса охранников и взрывы их смеха, кто-то сделал радио погромче, чтобы не пропустить результаты матча…       Из дома он ушел все таким же незамеченным. Дойдя до машины, Бруно завел мотор, направляясь в Трухильо. Прежде чем вернуться к своей дочери и хотя бы попытаться стать отцом, нужно было сделать еще кое-что. Путь занял у него два с лишним часа, и к закусочной «Лучшие арепы у дона Хорхе» он приехал уже после ее закрытия. К счастью, Хорхе предпочитал ложиться спать только после полуночи, и разбудить его у Бруно не вышло.       — Герр Хексенмейстер? Вы решили поужинать моими арепами? — удивился Хансен, открыв дверь и всплеснув руками, и Бруно слабо улыбнулся краем рта, повторяя старую шутку:       — Твои арепы худшие во всей Валье-дель-Каука, Хорхе. Их только под угрозой голодной смерти есть.       Хорхе Хансен, точнее, Георг Хансен, рассмеялся, пропуская его внутрь и снова запирая дверь.       — Хорхе… ты помнишь хозяйку этого пистолета? — Бруно протянул ему оружие рукоятью вперед, и Хорхе моментально посерьезнел, разглядев бабочку:       — Фройляйн Баттерфляй…       — У меня к тебе просьба. Придержи этот пистолет у себя. Может быть, она за ним вернется… Может быть. В любом случае, если она захочет вернуть его себе — я заплачу заранее, — Бруно заставил себя разжать пальцы, чтобы отдать пистолет Хансену. Хорхе покачал головой, бережно принимая оружие:       — Герр Хексенмейстер, этот подарок уже оплачен. А я не настолько бедствую, чтобы дважды брать плату, особенно с вас. Вы можете на меня рассчитывать. Этот пистолет дождется фройляйн Баттерфляй.       Хансен, конечно, предложил ему переночевать в гостевой комнатушке над закусочной, но Бруно отказался. В «Энканто» он добрался уже во втором часу ночи, чувствуя каждый год своей жизни камнем на плечах. Рухнув в кровать, он проспал без снов до утра, а потом продремал еще до одиннадцати часов, пытаясь вернуться в то зыбкое, подернутое туманом видение, мелькнувшее в голове за мгновение до пробуждения: Мирабель, обводящая его лицо кончиками пальцев.       Он так скучал по ней. Ему так не хватало ее голоса, ее тепла, ее касаний, смеха и улыбок, что это причиняло физическую боль.       В склепе-столовой было пустынно и тихо, но с кухни доносились голоса и детский смех, и Бруно двинулся на звук, стараясь не шевелить головой, которую словно нашпиговали свинцом. Остановившись на пороге, он смотрел на сидевшую в детском стульчике Беатрис, поражаясь тому, как она выросла. И это только за… два месяца? Три? Хоть он и заезжал сюда на выходные, но вечно голова была забита самыми разными вещами…       — Доброе утро, сеньор Бруно, — Анунсиата, заметив улыбку на лице Беатрис, обернулась. — А вы ночью, да, приехали? А у нас тут второй завтрак! Присоединитесь?..       Бруно рассеянно кивнул, глядя на тарелку с чем-то желтым и пюреобразным, и две ложки. Анунсиата, снова повернувшись к детям, пыталась накормить их этой… субстанцией, но ее сын только вертел головой, а вот Беатрис следила за ложкой, послушно открывая рот и напоминая проголодавшегося птенца.       — Можно? — неожиданно для себя спросил Бруно, и Анунсиата с явным облегчением всучила ему одну ложку, полностью сосредоточившись на своем ребенке. Беатрис снова разулыбалась, когда Бруно сел рядом и протянул ей ложку.       — Хочешь сегодня увидеть свою маму? — спросил он вполголоса, вытирая ей рот кончиком салфетки, и Беатрис протянула вопросительное: «Ма?» — Да. Твоя мама. Но сначала надо поесть… и мне, наверное, тоже.       Беатрис издала серию каких-то чирикающих звуков, больше интересуясь кашей в тарелке. Кухарка, вернувшаяся на кухню, увидев детей, расплылась в умиленной улыбке, твердя, что это два самых миленьких ангелочка в мире, и Бруно досталась огромная яичница с рисом, чорризо и нарезанным авокадо и чашка горячего шоколада из их урожая.       После завтрака Бруно забрал свою дочь, удивляясь тому, какой она стала тяжелой по сравнению с тем, что было раньше. Наверное, Анунсиате сложно носить сразу обоих детей… Дойдя до своей комнаты с Беатрис на руках, которая явно что-то ему рассказывала на своем чирикающем языке, где угадывались только некоторые слоги, Бруно вытащил из ящика стола вторую фотографию из поездки в Сан-Андрес. На ней Мирабель хохотала, и они оба держали ее гигантскую соломенную шляпу, которую практически сдуло порывом ветра.       — Вот, Беа. Это твоя мама, — сказал Бруно, рассеяно потирая горло, которое начало скрести изнутри. — Ты очень на нее похожа.       Дочь ткнула пальцем в его изображение, выдав очередную тарабарщину с явным «Па». Бруно кивнул:       — Да. Это я. А вот — твоя мама. Ее зовут Мирабель. Она… она пока что про нас не помнит, так иногда бывает. Но я верю, что она все вспомнит, и вернется к тебе. За тобой.       Беатрис, отвлекшись от фотографии, весьма проворно поползла по-пластунски по кровати, и Бруно быстро перехватил ее у самого края:       — Знаешь, дочь, с тобой в разведку можно ползти, — серьезно сказал он, и Беатрис засмеялась, схватив его за нос. — Ты преодолеешь все препятствия в рекордные сроки.       Прошло три дня после убийства Вергары. Бруно мучительно пытался разобраться в тонкостях выращивания какао: это поместье он собирался оставить дочери, и ради ее безбедного будущего, не омраченного никаким криминалом, стоило, наконец, заняться делами «Энканто» вплотную. Анунсиата с детьми возились рядом: Лосано вытащил откуда-то с чердака старенький резной столик и четыре маленьких стула — кажется, этим вещам сильнее всего обрадовалась Анунсиата, рассадив пару плюшевых медведей и куклу за крошечными чашечками, а вот Беатрис и Диего больше нравилось катать друг другу разноцветный мячик, дрыгая ногами в воздухе.       Хорхе вышел из дома, на ходу говоря по мобильному телефону, и Бруно напрягся, заметив его нервные движения.       — Дон Бруно, — из-за ожогов он говорил немного невнятно, но врачи клялись, что со временем все пройдет. — К воротам подъехал какой-то человек, говорит, его зовут сеньор Мигель и ему нужно с вами поговорить «по личным делам».       — Анунсиата, возьми детей. Хорхе, забери их и уезжай через объездную. Если я не отзвонюсь через два часа, вези их к Пепите, — на милосердие своей матери Бруно не рассчитывал уже давно. — Пускай его пропустят.       Беатрис раскапризничалась, сердито брыкаясь в его руках, и Бруно на секунду прижался лбом к ее лбу:       — Так надо, малыш. Погуляете с тетей Чонитой и дядей Хорхе, и вернетесь домой, — невысказанное «может быть» осталось висеть в воздухе над его головой дамокловым мечом.       Машина с детьми успела скрыться за поворотом, ведущим в поля, когда в ворота поместья заехал белый Мерседес Бенц, из которого вышел худощавый мужчина в светло-сером костюме. Заметив Бруно, стоявшего у дома, мужчина поднял руки:       — Сеньор Мадригаль. Ваша охрана может обыскать меня, но говорю сразу: я безоружен, и сюда приехал исключительно для разговора.       Бруно шевельнул рукой, и двое охранников шагнули к «сеньору Мигелю» — в том, что имя фальшивка Бруно не сомневался. Кивком подтвердив, что он и впрямь явился без оружия, охранники отступили, и дон Мигель неторопливо зашагал к Бруно.       — Полагаюсь на ваше гостеприимство, сеньор Мадригаль, — слегка церемонно произнес он, и Бруно предложил расположиться в саду. Он знал, что Патриция со своей снайперской винтовкой уже сидит на крыше, держа гостя на прицеле, и сел так, чтобы не помешать ей.       — Меня зовут сеньор Мигель, и я здесь по поручению дона Улибера и дона Диего… если вам что-то говорят эти имена, — сказал мужчина, и Бруно кивнул, не спеша прерывать молчание. — Несколько дней назад произошло некое… досадное недоразумение, связанное с еще одним знакомым вам человеком. Бенедикт Вергара был убит в своей собственной постели, прямо под носом у охраны, которых я лично считал мастерами своего дела.       — И правда, неприятность какая, — согласился Бруно, следя за его лицом. Сеньор Мигель, однако, не выглядел расстроенным.       — Для начала, позвольте мне выразить восхищение вашим профессионализмом. Никакого шума, лишних жертв, грязи… Мало кто в нашей стране обладает вашими умениями, сеньор Мадригаль. Дон Улибер и дон Диего, обсудив все произошедшее, готовы предложить вам сотрудничество на очень выгодных условиях.       — Это предложение без возможности отказа? — предположил Бруно, и сеньор Мигель позволил себе короткий смешок:       — Ну, что вы. Конечно же вы можете отказаться… Но с одной оговоркой. Видите ли, сеньор Мадригаль, вы не просто хороший киллер. Вы образец давно ушедшей эпохи, когда чтобы стать наемным убийцей нужно было нечто большее, чем купленный у полиции УЗИ, зашкаливающая злоба и жажда легкой наживы. Конечно, у уважаемых дона Улибера и дона Диего есть свои люди для решения вопросов, но им не хватает вашего стиля. Вы бы могли, скажем так, передать свои знания новому поколению.       — Не думаю, что у меня есть учительская жилка.       — Неужели? — удивился сеньор Мигель. — А покойный Вергара, мир его праху, утверждал, что в свое время вы лично учили своих племянников, мальчика, Камило, и девочку… как же ее имя…       Бруно молчал, чувствуя, как по затылку протянуло холодком.       — Ах, да, вспомнил, Мирабель. И, по словам Вергары…       — Покойного Вергары, — вполголоса добавил Бруно, и сеньор Мигель кивнул:       — Да-да, покойного Вергары, вы проявили себя прекрасным учителем… Возможно, в случае с вашей племянницей, чуть более заинтересованным. Жаль, конечно, что бедную девушку постигла такая участь — быть убитой, и кем? Своим дядей, своим любовником, за неделю до собственной свадьбы… И ведь ваша рука не дрогнула, верно, сеньор Мадригаль? Вот это и я, и дон Улибер с доном Диего, считаем высшим проявлением профессионализма. Ничего личного, только дело.       Бруно молча пожал плечами, жалея, что не может убить Бенедикта еще раз. Скользкий ублюдок… и почему же он не рассказал обо всем Альме? Или уже тогда он сливал информацию будущему картелю «Лос Рострохос»? Или, кто знает, планировал шантажировать его?..       — Возвращаясь к предмету нашего разговора, дон Улибер и дон Диего готовы закрыть глаза на смерть Бенедикта Вергары: в конце концов, он уже рассказал нам все, что знал, и необходимость в нем отпала. Можно сказать, вы избавили дона Улибера от лишней головной боли, за что он вам весьма благодарен… и потому предлагает сотрудничество. В случае же вашего отказа, дон Улибер настоятельно вам рекомендует подумать о смене образа жизни. В конце концов, у вас двое детей…       — Я не думаю, что это хорошая идея, говорить о них здесь и сейчас, — произнес Бруно, слегка поведя ладонью в воздухе. Сеньор Мигель кивнул, следя за его жестами:       — Поймите нас правильно, мы не угрожаем, сеньор Мадригаль, ни в коем случае. Это ведь низость, угрожать таким малышам. У вас ведь сын и дочь, верно? Как говорила моя матушка, да упокоится ее душа в мире, сыновья даны мужчинам в назидание, а дочери — для утешения… конечно, пока не приходит пора праздновать их кинсеаньеру, — сеньор Мигель хохотнул, покачивая головой. — Дети, ах эти дети… Приходят в этот мир и меняют его. Меняют нас.       — Что хотят дон Улибер и дон Диего? — прямо спросил Бруно. Ему надоело это бесконечное словесное кружево, а у Беатрис скоро время дневного сна. Сеньор Мигель кивнул, переходя к деловому тону:       — Если ваше отсутствие в этом поместье совпадет со смертью кого-то из наших людей, мы нанесем удар. Мы знаем, где живете вы, ваша семья, близкие друзья и родственники. Подумайте о будущем, сеньор Мадригаль. У вас есть это поместье, есть ваше какао, и я могу вам лично подсказать контакты одной фирмы в Боготе, которая даст цену выше, чем та, по которой вы продаете урожай сейчас.       — Моя мать может отправить меня по делам в другую страну или в другой город, — возразил Бруно, и сеньор Мигель покачал головой:       — Не волнуйтесь, скоро мы устроим встречу с доньей Альмой. Я уверен, что она, будучи умной женщиной, прислушается к нашим словам и выберет путь сотрудничества… или, как и от вас, от нее потребуется полное невмешательство в наши дела. Мы договорились, сеньор Мадригаль?       — Да, — сухо согласился Бруно, и сеньор Мигель протянул ему руку:       — Это очень разумный выбор, сеньор Мадригаль. Конечно, я понимаю, что сложно безвылазно сидеть в поместье… Вы можете выезжать в город: в конце концов, дети растут, их нужно водить в парки развлечений, покупать одежду, находить новых друзей. И мы готовы поверить вам. Как я говорил, вы человек из той эпохи, когда еще существовало понятие «слово чести». Так что, дать номер боготской фирмы? Разница в четыре сотни тысяч песо, между прочим.       — Премного вам благодарен, сеньор Мигель, — Бруно чуть наклонил голову, глядя на прямоугольную визитную карточку, появившуюся на столе.       Когда белый Мерсерес покинул поместье, Бруно позвонил Хорхе, и, положив трубку, очень медленно разорвал визитку на кусочки.       Если до сегодняшнего дня у Бруно оставались мысли отправиться в Барранкилью, найти Мирабель и рассказать ей правду о том, кто она, то теперь на них пришлось поставить крест. Чем дальше Мирабель будет от него и от всей семьи — тем лучше для нее. Так она хотя бы останется в безопасности… а его задача: уберечь их дочь. И если ради этого нужно лечь брюхом кверху, то значит он засунет гордость в место, где не светит солнце, и будет выращивать это проклятое какао!       И только одно тревожило Бруно: а что случится, когда к Мирабель вернется память?..