Глава 2

Dinner Dance — Luke Howard, Lior Он должен был вернуться через шесть месяцев. Грёбанных полгода. Просыпаться одной холодно. Как и засыпать в одиночестве, лежа в центре на огромной кровати. Раньше она не казалось такой широкой. Лэйн слишком привыкла к теплу рядом, к прогнутому матрасу, и ледяная пустота ощущается сейчас каждой клеточкой тела. Ночами Лэйн обнимает подушку, что едва заметно хранит в себе запах Яна. Она вдыхает запах еловых иголок и ментоловых сигарет. Ей стоит перестать так делать, ведь он когда-нибудь выветрится, и тогда она не сможет спать вовсе. Уют и тепло уходит из дома вслед за Яном. Лэйн ощущает себя здесь чужой и не нужной. Слишком тихо, просторно и совсем…совсем не так, как было раньше. Она растерянно замирает посреди комнаты с пустыми руками, не понимая, что ей делать. Она больше не готовит блинчики. Не за чем, одной она есть их не станет. Всё обходится типичными бутербродами, если она вовсе не забывает поесть, ведь некому напомнить. Посуду моет посудомойка, бельё стирает машинка, а телевизор молчит, потому что футбол больше никто не смотрит. Она задерживается до самого закрытия, вызывается в ночные смены, лишь бы не чувствовать тяжесть стен, которые, кажется, зыркают ей в спину. Лэйн хвалят на работе за перевыполненные задачи. Даже вручают премию, но ей она совсем не нужна. Лэйн работает, потому что это единственное, что позволяет отвлечься. Она теперь ненавидит воскресенье — выдержать целый выходной дома становится трудно. По расписанию всегда стояла уборка. Но ходить по углам комнат слишком больно. Девушка натыкается на Яна в каждом углу: вот его чёрный носок, который он вечно терял, лежит за диваном. В ванной бритва, он видимо забыл. Наверняка, приедет с бородой. Лэйн думает, что ему не пойдёт, хотя уверена в этом не до конца. В коридоре стоят его огромные сапоги и её маленькие лоферы. Только носочки его ботинок почему-то развёрнуты в другую сторону. Лэйн разворачивается их друг на друга. Поливая цветы, Лэйн думает, как он там. Она думает об этом каждую секунду, проклиная бесполезность телефонов, преимущество которых теперь нет. Лэйн не может связаться с ним. Глядя на их фотографию с института, девушка медленно выдыхает. Ян держит на руках огромного чёрного ворона, а Лэйн, нахмурившись, с подозрением косится на них двоих. Они были чем-то похожи. Чёрненькие, таинственные. Ворон был бы тотемным животным Яна в какой-то из параллельных вселенных. Только вот у ворона есть крылья, он свободе, а Ян... Его свобода заперта на бумаге контракта. Она вспоминает университетские годы. Думает, каким он был тогда. Загадочным подозрительным типом, с которым шатался только Дмитрий. Через него Лэйн познакомилась с Анной. Лэйн грустно вздыхает, припоминая, как давно они не виделись с Ллойдами. Возвращается мыслями к Яну. Он помогал всем и никогда не просил помощи сам. Девушка помнит, как он впервые подошёл к ней после их посиделок на балконе, протянул зонт во время дождя. Лэйн, вся мокрая, расстроенная и опустошённая, безразлично пожала плечами, а Ян улыбнулся. Лэйн никогда не забудет это момент. Его улыбка была олицетворение света и чистой искренности. Ямочки на щеках горели фонариком, отражались в глазах. И что только он нашёл в её тусклых ледышках? Он проводил её до дома в тот день. Оказалось, они жили на одном этаже против друг друга и вскоре стали ходить в универ вместе. Водоворот воспоминаний закручивает её, а позже, схлынув, выливает потоком ледяной воды реальность. Сейчас Ян там. Там, где ей не было место. Где он был совсем один против грязи, пыли, жестокости и всепоглощающего ужаса мира. Протирая на кухне пыль, Лэйн, едва рассеяно глядя на свои движения, случайно разбивает свою любимую кружку. Стекло рассыпается на осколки, как и сердце. Эту кружку ей подарил Ян на 23 день рождения. Подрагивающими пальцами собирая остатки дорогого сердцу подарка, Лэйн морщится. Сердце в тисках сжимает тоска и липким языком облизывает страх. Хрупкий, хрупкий осколок. Он напоминает ей любимый образ Яна. Он ведь...он ведь совсем не приспособлен убивать. Его сердце необъятно, горящее самим солнцем. В нем нет места жестокости и мести. Он слишком хороший, слишком чистый для этой пыли мира. Между ним и ней добро всегда плескалась только в его глазах. Если счёт пойдёт на секунды, а опасность угрожающе нависала бы смертью, Лэйн, наверное, убила бы первой. Она давно перестала оправдывать свой лёд в глазах. Ян видел в них мерцающие блики солнца, не замечая, насколько холодными были сосульки. Не разобьётся ли он на осколки, если война будет бить по нему молотком? Лэйн качает головой, запрещая себе думать об этом, сомневаться в нём. Ян бы не простил ей жалость. С каждым днём видеть пустой навесной потолок, отражающий её одинокую фигуру в их огромной кровати, всё более невыносимо. Лэйн с ненавистью глядит на календарь, на чьих страницах слишком много цифр. Они сменяются так медленно, словно издеваясь над её одиночеством и его испытанием на прочность. Она чувствует себя измождённой и измученной, хотя нагрузки по факту не имеет. Но это война. И она, как вор, прорвалась в их жизнь грубо и жестко, крадя годами выстроенное счастье, не давая время привыкнуть и передышки от ужаса. На войне отпуска нет. Если сталь перегреть, она станет хрупким. Лэйн знает его силу, его дух. Она всегда скептически относилась к вере и всей божественной вселенной. Но потеряв чувство контроля, оставшись один на один с пугающей неизвестностью, Лэйн ищет опору в молитвах. Людям ведь нужно во что-то верить? Она обращается к кому-то сверху, каждый день моля лишь обо дном: пожалуйста, живи. Дыши, дыши, дыши. Возвращайся. Последний месяц проходит в тумане. Лэйн не помнит, как жила всё это время. Как находила силы вставать, просыпаться, работать. По ночам, бездумно пялясь на часы, она молит их, чтобы стрелки шли быстрее. Но они каждый раз остаются глухи к её просьбам.

***

Peas — Paul Kelly Когда до обведенного на календаре миллиард раз красным цветом дня остаётся неделя, Лэйн готова скрести ногтями по стенам. Ночь перед вторым днем рождения проходит без сна. Лэйн надраивает полы, чистит диваны и кровати, моет окна, делая всё, чтобы унять в пальцах дрожь. Ещё слишком рано. Минуты, минуты. Лэйн истрачивает их на приготовление блинов. Они то ли к счастью, то ли к сожалению получаются не сразу, слишком плотными, поэтому она переделывает тесто ещё два раза, пока не добивается идеальной консистенции. Часы бьют 5:30 утра. Забывая выпустить из рук полотенце, вся перемазанная мукой, Лэйн пулей вылетает из дома в одних тапках. Холод скользит мурашками по её открытым плечами, но она не чувствует стаю мурашек. Она отчаянно вглядывается за горизонт вдоль длинной дороги, за которой нежно-розовой полосой поднимается солнце. Она не заходит в дом. Не шевелится и едва дышит, дожидаясь его. Только пальцы комкают мятое полотенце в руках. Когда в конце бесконечной асфальтовой полосы появляется одинокое очертание высокой фигуры, она думает – зрение обманывает её. Она щурится. Сердце дробит ребро из груди, когда, наконец, распознаёт до боли знакомые черты. Тело Лэйн пробивает дрожь. Ноги становятся ватными, не чувствуют шероховатость пустой дороги. Каждый шаг отдаётся оглушительным хрипом в звенящей утренней тишине. Фигура напротив срывается с места. Розовые лучи падают на лицо. Миг. Два медленных шага навстречу. Замочек его большой дорожной сумки царапает асфальт при падении. Они замирают напротив друг друга в паре жалких сантиметров и вглядываются так пристально, будто желают загипнотизировать. Её подбородок подрагивает, пока глаза узнают черты лица, отчего-то скрытые до носа водолазкой. Высокий. Она всегда едва доходила ему до плеча. Ллойды шутили шутки про шкаф и табуретку. Из-под фуражки не торчат некогда вьющиеся вороньи локоны – только наглухо выбритые виски. Она тонет в омуте болотистых глаз. Лэйн узнала бы их среди тысячи, миллионы глаз. Ладони не в силах держать мокрое полотенце. Оно падает к сумке. Они выдыхают в унисон. Ян наклоняется вниз. Они поддаются вперёд и мягко сталкиваются лбами.  Его хриплый голос срывается первым: — Лэй... Девушка возвращается в реальность, когда оказывается в родных крепких объятиях сухих сильных рук. Её подбородок дрожит на его плече, а ресницы не могут сдержать две мокрые слезы, которые губкой впитывает его чёрная водолазка. Рваное горячее дыхание опаляет белую макушку. Она не понимает, это кружится голова, или Ян кружит её вокруг себя. А может, на самом деле, это завертелась с бешеной скоростью их планета, их мир. Грохочет в груди. А снаружи так тихо. Они застывают так на долгие мгновения, не решаясь нарушать такой хрупкий момент тихого счастья громкими словами. Она упирается ему носом в грудь, считая удары сердца. Живого, бешено колотящегося.  Вернулся. Живойживойживой. Они стоят так вечность, медленно покачиваясь в стороны. Тяжело дыша, Лэйн хочется отстраниться, но Ян по прежнему прижимает её за плечи к себе и не позволяет шевелиться. — Ты здесь…, – словно убеждая себя в этом, выдавливает Лэйн. Скорее чувствует, чем слышит, его негромкий смешок и улыбку. — Ты здесь, – шепчет он, повторяя. — Я дома. Приходят в себя оба уже на кухне. Лэйн семенит у стола, наливая чай, слушая его родной голос, по которому так скучала. — Господи…я действительно в раю, – Ян не спускает ворот водолазки, но девушка знает – он счастливо улыбается. — Ты их приготовила! Нет, я не верю. Это слишком хороший сон. Лэйн улыбается грустной улыбкой. Она так счастлива слышать его, видеть, знать, что он здесь, живой и невредимый. Но мозг сразу рисует ужасные сценарии той жизни, из которой он смог выбраться живым. Без заботы, любви, объятий, разговоров…Лэйн так хочет обрушить на Яна всё это прямо сейчас, но видя, что он сам не торопится приступать к еде, медлит, тоже не водящий с неё пронзительного взгляда, заставляет себя сдержаться. — Боюсь, одного ингредиента всё же не хватает, – не отнимая от него взгляда, дёргает угол губ Лэйн. Ей не привычно не видеть его улыбки, но за столько лет вместе она умеет читать по глазам. — Обижаешь, – фыркает мужчина и с гордым видом достаёт из сумки литровую банку цветочного мёда. Тишина ощущается совсем по другому, не так, как все эти полгода. В этой тишине тысячи слов и признаний. И боли. Чай налит, блины стоят, Ян и Лэйн переплетают за столом пальцы. Его руки в чёрных тонких перчатках. Лэйн проглатывает все вопросы – она обводит подушечкой пальца спрятанные в ткань костяшки. Видит его огромные глаза, затуманенные поволокой любви и голода. Аккуратно замечает, не понимая, почему он медлит и не ест: — Тебе идёт водолазка. Ты похож на грабителя банка. — Только если в нём твоё сердце, – усмехается Ян. — Так нравится, что не хочешь снимать? Вопрос виснет в воздухе отчего-то напряжённо. Ян крепче сжимает её пальцы. Лэйн непонимающе дёргает бровью. Мужчина отводит глаза в сторону и напряжённо вглядывается в стену. — Ян..., – тихо зовёт его. Молчит. В груди поднимается волна тревоги. — Ян? Аккуратно высвобождаясь из его рук, она отстраняется. Мужчина молчаливо избегает контакта с её глазами. Лэйн чувствует скрутившее его напряжение. — Что с тобой? Дура. Лэйн прикусывает язык. Серьёзно? Какой же глупый вопрос. "Что с ним?". Он только что вернулся с войны, ему повезло вернуться вовсе. Как она может спрашивать у него так будто...всё хорошо. Но Яна, кажется, не беспокоит формулировка её вопроса. Он глубоко и тяжко вздыхает. — Обещаешь не ругать? – он пытается пошутить, но глаза полыхают страхом. Лэйн знает, за этим вопросом стоит что-то другое. Страшное, тревожное. Вместо ответа, она оставляет поцелуй на его руке сквозь перчатку. Ян вытягивается по струнке, медленно опускает ворот водолазки вниз и с замиранием сердца аккуратно заглядывает в глаза. Лэйн старается не выдыхать шумно. Лицо остаётся неподвижным, в то время как грудь стискивает ледяной холод, проникнувший насквозь от страха. Чуть впалую щеку рассекает алая полоса. Шрам напоминает дерево с разветвлёнными ветками, концы которых безжалостно оборванны холодным металлом – простыми медицинскими скобами. Она тянется рукой к нему и со всей присущей душе нежностью проводит вдоль покрасневшей линии, боль от войны, которую закрепляют навсегда железные скрепки. Шрам смотрится инородно на родном, искаженном сомнением и болью лице. В глазах предательски жжёт. Лэйн панически думает: «Нет, только не сейчас...не при нём. Ян не простит мне жалость». Она медленно моргает, пытаясь выкинуть все осколки из глаз. Сильные плечи Яна опускаются. Он опускает руки с её плеч, выдыхая. — Я не хотел пуга… Лэйн не даёт ему договорить, потому что впивается в шрам губами, желая стереть с лица страх. Абсолютно глупый и беспочвенный. Она ждала его живым. Она скучала по нему. Безумно сильно. Ей наплевать на шрам. Ей больно, от того, сколько пришлось ему пройти. — Ты дома, – Лэйн тепло улыбается, пытаясь этой улыбкой выразить как сильно она соскучилась. — А со всем остальным мы разберёмся. Я обещаю. Ян шумно выдыхает, сбрасывая всё напряжение, и впивается в её губы с той же жадностью, что нашедший оазис путник в пустыне без капли воды. Его губы такие же, как она помнит. Только обветрившиеся, покусанные. Но такие же мягкие, нежные. Как давно Лэйн их не чувствовала? Вечность… В правом уголке шероховатые, как наждака. Там начинается шрам, и Ян позволяет ей провести по нему языком. Контроль покидает её вместе с воздухом в лёгких. Когда его язык сплетается с её, она не различает, что издаёт: стон или всхлип. Блины так и остаются не тронутыми, а Ян подхватывает её за бедра и, не отрываясь от губ, на ощупь добирается до спальни. Она остаётся на его коленях, а он забывается, растворяясь в ней. Его зубы покусывают шею, ведут мокрую дорожку вниз по изученным годами траекториям. Губы не перестают невнятно шептать между поцелуями: — Лэй, …ты здесь… Девушка превращается в один большой оголённый нерв. Отзывается на каждое прикосновение, бурлит кровь, останавливаясь в одной точке внизу живота. Она вновь впивается ему в губы так сильно, что сталкивается с зубами. Его низкий стон. Яна словно спускают с цепей. Родные руки в перчатках шарят по телу, сжимают грудь, бегут по рёбрам и спускаются к бедрам. Колючие перчатки пробираются под майку и обрушиваются на каждый её миллиметр. Она откидывает голову назад, потому что Ян не даёт ей контроля. Но концы пальцев жжёт огонь. Ей тоже необходимо почувствовать каждый его сантиметр. Лэйн ныряет руками под его чёрную водолазку и касается холодными руками торса. Ян мычит что-то ей в губы, под пальцами напрягаются мышцы. Он неожиданно сильно кусает её, резко сжимает грудь, грубо зажимая центр, от чего Лэйн вскрикивает. Это ощущение незнакомо, оно маячит на опасной грани боли и предвкушения. Ян, будто находясь не здесь, не может остановиться. Пока Лэйн в смешной попытке пытается стянуть с него водолазку, его пальцы с силой надавливают на тазобедренные косточки. Ян переходит грань. Лэйн морщится, не в силах сдержать шипения, в котором вдруг проскальзывает острый осколок. Она коротко стонет от боли. Ян распахивает глаза. Вздрагивает всем телом и вдруг замирает. Она оказывается под его ошарашенным бегающим взглядом. Лэйн удивлена не меньше. Беспокойство пробирается в излом бровей. Лэйн ласково обхватывает его ладони в свои, успокаивающе сжимая. Ян дёргает щекой в другую сторону и резко, словно обжёгшись, отдёргивает руки.   — Нет, – холод перемешивается с сухой растерянностью. Болотные глаза замыливаются стеклом глубокого страха и тревоги. — Не трогай. Лэйн знает этот тон. Предупреждающий, острый. В нем не остаётся ничего от недавнего возбуждения. — Тише, — мягко и доверительно проговаривает Лэйн, словно успокаивает зверя. — Что случилось? Зелёные глаза поднимают потерянный взгляд, что бегает по всему её лицу. — Лэйн, я не могу. Он говорит это столь тихо, что она не сразу разбирает. Переводит взгляд на руки, спрятанные у него за спиной. Догадка пронзает сердце. — Ян, что… — Прости, – обрывает мужчина, вина морем бушует в глазах. — Я не должен был касаться тебя так. Мне вообще не следовало прикасаться к тебе. Лэйн опешивает от его ответа. Ей требуется несколько минут, чтобы переварить сказанное. Она переводит взгляд на свои руки, где на безымянном пальце в тусклом свете поблескивает тонкий золотой обруч. Ей больно и страшно думать, какие обстоятельства могли заставить его прийти к такому мнению. В тишине раздражающе монотонно щелкают стрелки часов. Ян шумно выдыхает: — Не смотри так на меня. — Как? – аккуратно спрашивает. Ян морщится, ему трудно выговорить: — Так как раньше. Словно я… Он не договаривает. Подскакивает на ноги и почти отбегает от неё, уперев взгляд в окно, оставляя свою спину на растерзание её пронзительного взгляда. Сердце защемляет печаль, нежность и сочувствие. Но видя его до предела напряженные мышцы, сжатые в кулак ладони, Лэйн заставляет себя глубоко вздохнуть и отодвигает на задний план чувства. Думает рационально. Она прокручивает в голове произошедшее. Цепляется за связь скрывавшего шрам горла водолазки и перчатки на руках. Его незнакомая грубость рук. Испуг. Ян всегда ценил честность. Лэйн напрямую спрашивает: — Почему не разрешаешь себе касаться? Он почти выплёвывает через плечо: — Они грязные. Я не хочу пачкать ими тебя, Лэй. Всё встаёт на свои места. Ян вешает на себя ярлык убийцы, прозвище падшего, недостойного. Война извращает природу. Предоставляет радикальный выбор: либо ты, либо тебя. Только вот, кто ты такой после этого? Кто вспомнит тебя прежним, когда ты уже совсем другой? Кто посмотрит также как…тогда? Лэйн поднимается на ноги. Шагает нарочито громко, предупреждая его. Встаёт перед напряжённой спиной, напоминающей холодную суровую гору. Глубоко вздыхает и утыкается в неё лбом. Руки, подобно мягкому теплому шарфу, окольцовываются вокруг его торса и останавливаются на груди, где под слоями одежды бешено колотится сердце. — Ян, не закрывайся от меня, – она говорит тихо, но знает, он вслушивается в каждое слово. — Расскажи мне. — Нет, – сухо, остро. — Это часть тебя. Часть твоей истории. И если ты не забыл, я в ней тоже присутствую. Я приму любой твой ответ, ты ведь знаешь. — Меньше знаешь, крепче спишь, – упрямится, отдаляется. — Я знаю тебя, Ян. Ты всегда отдаляешься, когда тебя тревожит что-то. Я раскусила тебя на втором курсе помнишь? Ян хмыкает.  — Помню. Перед глазами плёнка. Им 21. Ян холодный, пустой сидит с окаменевшем бледным лицом за последней партой. В этот день он не брал ни один её звонок, больно задел плечом в коридоре института и не открыл дверь квартиры. Лэйн помнит, как ждала его прихода пол ночи, сидя на холодном полу подъезда у двери. Он пришёл с рассветом с искуренной пачкой сигарет и опустошённой бутылкой ликёра в руке. Она поймала его стеклянный взгляд. Медленно приблизилась, позволяя его взгляду пронестись по ней с ненавистью, гневом, горечью и, в конце концов, смирением. Лэйн забрала из рук вещи и обняла, не говоря ни слова. Позволила ему склонить голову на плечо и тихо лить редкие мокрые дорожки ей в шею. Они простояли так около часа. Лишь после, уже у него на кухне, Ян рассказал о смерти матери. Это был единственный момент, когда Лэйн видела его таким подавленным. До сегодняшнего дня. — Ты мне тогда  ключи от своей квартиры подарил, – грустно улыбается Лэйн, слушая пульс под ладонью. Его ладонь всё ещё в перчатке осторожно накрывает её, невесомо обхватывая пальцами. Словно одним лишь касанием он может сломать ей кисть. — Не только от квартиры, – говорит он с усталым вздохом. Они долго стоят, чуть покачиваясь из стороны в сторону. Лэйн каждой клеточкой тела чувствует, сколько ран, отметин оставила на нём война. Чувствует, как подрагивают его ладони в её руках, и как отзывается тело на её прикосновение, тянется к ней. Даже сквозь ткань ощущает мурашки от её движений и шероховатость огрубевшей поцарапанной шрамами кожи. Ян вдруг представляется ей опустошенным сосудом, забытым, пыльным, и ей нестерпимо хочется до верху заполнить его всем, чем только он пожелает. Всем, что она может дать. — Мне жаль, – начинает Лэйн, прикусив дрогнувшую губу. — Я не могу представить всего ужаса, что тебе пришлось пережить. Оно не ушло бесследно. И это нормально – переживать о случавшимся. И моя реакция должна занимать последнее место в этом большом списке. Ей всегда сложно довались откровения. Но сплетая навсегда свою жизнь с его, Лэйн научилась доверять. И она надеется, что Ян тоже. Она поглаживает руками его плечи, разминая, помогая снять напряжение. Чувствует, как медленно расслабляются под пальцами мышцы. — Я старалась не появляться здесь. Пусто. Холодно. Жила на работе. Представляешь, меня даже повысили до начальника отдела. А мне хотелось лишь одного. Она замолкает вместе с его сердцем. Приподнимается на носочки, чтобы прошептать у самого уха: — Чтобы ты вернулся. Пауза не длится долго. Лэйн ласково целует его в висок. — И сейчас мне так хочется обнять тебя, зацеловать и не отпускать. А ты…уставший, измученный запрещаешь себе касаться меня. Твои руки всегда согревали. Не лишай меня этого. Грудь под ладонью тяжело и глубоко вздымается. Ян чуть поворачивает к ней голову. — Лэй, ты не знаешь меня таким, – он опускает глаза, дергает губой вниз, отчего шрам на щеке натягивается, заставляя скобы заскрежетать друг об друга. — Я не тот, что был раньше. — Дай мне время узнать, – решительно заявляет Лэйн. Ян с сомнением тянет. — Разве тебе нужно тратить на это время? Иногда Лэйн поражается прорывавшейся в нём неуверенности в себе. Ей хочется стукнуть его по голове за такие мысли. — Какой бы ты ни был, – Лэйн обходит его, останавливаясь к лица. Глядит честно и открыто. —Я не откажусь от тебя. Если бы я только могла забрать эту боль. Прошу, позволь мне. Позволь быть рядом. Не неси это один. У тебя всегда была, есть и буду я. Нежность смешивается с честностью. Лэйн вырисовывает большие круги пальчиком на его груди. Обводит плечи, спускается к зажатым рукам в перчатках и накрывает их своими. Ян вновь вздрагивает, но не останавливает её. На бледном лице трещина сомнений. Она почти видит, как раскалывается он на части. Лэйн приводит последний аргумент, касаясь его правой руки. — В перчатках не видно кольца. Короткий смешок поражения срывается с его губ. Как и вся оборона, стены, которые он пытался выстроить перед ней. Дурак. Безуспешно. O Ma Żałości! — Jacaszek, Michał Jacaszek Перчатки падают на пол. Форма убрана в самый дальний ящик. На нём теперь любимая чёрная безрукавка, а на ней его огромная футболка. Они лежат на их большой, мягкой кровати, укрытые пледом и окруженные маленькими подушками. Ян лежит у неё на коленях, вдыхает носом запах её кожи, обхватив двумя руками ноги, а Лэйн гладит его по едва выросшим волосам. Она ведёт линию до его лица и останавливается на шраме, касаясь холодных скоб подушечкой пальца. — Шрамы украшают мужчин, – Лэйн привыкает к разветвлённой линии на его лице. Если он наденет своё старое пальто, то лишь добавит к себе таинственности и желание разгадать. Ян лениво приоткрывает глаз, вздыхает, не соглашаясь. — Откуда он? — Всё ждал, когда решишься спросить, – Ян натянуто улыбается и отмахивается простым: — Оставил один…знакомый. Метал скоб поблескивает в отражении ламп. Лэйн устаёт считать свои печальные вздохи и старается выровнять дыхание. — Больно было? — Самое меньшее, что приходилось испытывать. Но приятного было мало. — Они милые. Чёрные брови летят вверх. — Что? — Скобы. В этот раз Ян улыбается теплее, хитро поблескивая глазами в темноте. — Ты забавная. Она возвращает ему: —Не встречала сопротивлений. Ян усмехается, оценив порыв. Разговор разворачивается неторопливо и не спеша. Лэйн спрашивает, направляет до тех пор, пока холодный бронежилет не оттаивает, и Ян сам не начинает говорить: — Наш отряд был небольшим. Такие же парни, моложе меня. Из них лишь меня и…Павла взяли по специальности. Нам пришлось обучать ребят. Кажется, я хреновый учитель. Ян говорит хрипло и медленно. Так, словно через горло протянута нить, которую с каждым сказанным словом вытаскивают. Голос глухой и надломленный. Она не торопит. Слушает долгие паузы, терпеливо ожидая продолжения. Он рассказывает об отряде, о друге, которого потерял, о страшной тишине мёртвого поля, о затхлых и смрадных братских могилах. Лэйн чувствует, как кровь уходит с щек. Она бледнеет с каждым словом. Она рада, что он не видит её лица. — Люди – самое страшное в этом огне, – на этих словах его ладони сильнее сжимают её голень. Ян выдавливает из себя с трудом: — В разведке не должно быть друзей. Я не сразу понял почему. Война научила. Мы служили на одном полигоне только у разных людей. Месяц назад, в сентябре, Павла раскрыли. Я должен был продемонстрировать верность… Сердце Лэйн замирает, предчувствуя ответ. — Я стрелял не по правилам. Хотел, чтобы он умер быстро, – горечь сочится ядом, заставляя глаза Лэйн слезиться. Ян грустно усмехается. — За день до этого мы разговаривали о семьях. Представляешь, у него должен через пару недель родится ребёнок. Девочка. Мы вместе выбирали имя. Знаешь, какое? Молясь, чтобы голос звучал ровно, Лэйн прокашливается: — Какое? — Они назовут её Лэйн. Точнее, она. Его жена назовёт…, – лицо Ян искажается болью. Лэйн спешит оставить поцелуй на нахмуренном лбу. Её до бесконечности трогает трагизм ситуации. Ей страшно представить, что ощущал мужчина в тот момент. — Ты не виноват, Ян. Ты сделал, всё что мог. Будь ты на его месте, он…, – запинается Лэйн, проглатывая ком в горле. — Он поступил бы также. — Да. Да, наверное, ты права. С каждым мгновением Лэйн всё сильнее затягивает в шторм. Шторм его боли, ужаса, страха, гнева и слёз. Она с трудом верит в сохранение здравого рассудка в таких условиях и восхищается силой мужчины, которого любит. Стрелки часов переливают за три часа ночи. Лэйн не успевает стирать мокрые дорожки, а они не успевают засыхать. В темноте ночи лицо Яна кажется ещё измождённее, болезненнее и серее. Голос опускается до едва различимого шепота, становится пустым и безжизненным. Так же ведут себя глаза. Зелёная радужка теряется в скорби. — Знаешь, это как болезнь. Вирус, инфекция, паразит. Она здесь, – Ян с силой ударяет себя в грудь, будто пытаясь выбить. — Под кожей. И её нельзя достать. Я рад, что тебе никогда не придётся держать оружие. — Слишком тяжёлое? – спрашивает она, не смешно шутя. — Острое, – Ян качает головой. — Место, за которое держишь рукой. — Разве это удобно? Ян зло усмехается её наивности. — Дело не в этом. Нельзя привыкать её держать. Когда бой один на один нет выбора. Хочешь жить, будешь убивать. Против воли в один момент ты входишь во вкус. Это как грёбанный мефедрон. Не различаешь в кого стреляешь: враг, друг…человек. Это всё она. Копошится в органах, как червь. Это…это была такая злоба, Лэй. Я не видел ничего и никого от ярости. Ян сглатывает, поворачивая к ней стеклянные глаза. Ей кажется, что вот-вот и из них польётся слеза. — Хуже всего, что тебе хочется этого. Хочется убивать, смотреть как падают тела. Они разжигают ярость. Отголоски боли искажают любимое лицо. Шрам криво тянется вниз за уголками губ. — Выигрывает тот, кто дерётся злее, яростней. — Вы победили? – побелевшими губами спрашивает она. Ян медленно кивает, расплываясь в горькой улыбке, натягивая шрам. — Когда всё закончилось, я не хотел поднимать глаза. Земля была красной от крови. Как и они. Алые, жесткие, грубые. Без единого живого места. Ян поднимает свои ладони к лицу. Смотрит долго, с отвращением, сменившимся позже отчаянным смирением. Ян качает головой и зло усмехается. — Не отмыться… Лэйн до крови кусает губу за его спиной. Одним движением резко и со злостью смахивает мокрые дорожки и тянет руки к сильной, стойкой спине, за которой она всегда чувствовала себя в безопасности. И которой пришлось испытать все эти опасности на себе. Лэйн обнимает так крепко, словно желая вжать в себя, укрыть, спрятать в себе. Она спокойно, ровно и чётко шепчет ему на ухо, покачиваясь из стороны в сторону: — Ты не виноват, ни в чем не виноват, Ян. Ты делал то, что должен, делал всё, что мог. Это не твой выбор. Слышишь? Ян едва заметно кивает, переплетает их пальцы. Лэйн чувствует грубость сердцевины его ладоней. Она исполосанна выпуклыми линями. Сердце хочет проломить рёбра и вырваться из клетки, чтобы прилететь к нему, сплестись с его сердцем. Отодрать половину от себя и отдать ему. — Прости меня, – Лэйн говорит это о своих слезах. — Они сами... Ян поворачивается к ней, осторожно обхватывает лицо ладонями. Ей стыдно за свои слёзы, она не хочет, чтобы он видел их, думал, что жалеет. Но Ян вдруг тепло улыбается. Улыбается своей самой ласковой улыбкой, которую он дарил ей каждое утро, с которой встречал с работы, поздравлял с новым годом. Ян. Её Ян. Дышащий, живой. С ней. Мужчина смахивает побежавшие из глаз водопады большими пальцами. — Ты спасала меня каждый раз, Лэй. — Я? Вместо ответа Ян залазит под ворот безрукавки и вытаскивает цепочку с медальоном. Маленький тайник, который он сделал перед уходом полгода назад. Отворив дверцу, Ян показывает ей её фотографию. Фотографию из института, которую он запечатлел в один из дождливых дней. Лэйн сидит на подоконнике, поджав колени под себя. Белые волосы уносит ветер. Взгляд удивлённый, но с присущей ей спокойствием и умиротворённости. — Ты напечатал…, – ей трудно поверить в происходящее. — Да. Перед уходом. — Почему её? Ян прячет смешок в сторону. — Потому что тебе она не нравится. А мне наоборот. — Ян, я люблю тебя. Эти слова вырываются сами и висят на поверхности, окружая их двоих. Она не сказала их, когда он уходил. А сейчас она может повторять их раз за разом. — Люблю тебя. Ян смотрит на неё так затравленно, влюблённо и болезненно. Он так хочет ответить, но отводит глаза в пол. — Лэй…я сегодня целый, – говорит Ян с нажимом, поглаживая её ладонь большим пальцем. — Война не закончена. А ты… привязана ко мне. Совсем скоро это чувство смешается со страхом. Я не хочу чтобы ты…боялась любить меня. — Не верю, что ты говоришь это, –Лэйн ошарашенно хлопает глазами. Качает головой медленно, зачем быстрее и быстрее, отрицая услышанное. Гонимая страхом, что он сейчас уйдёт, снова закроется, исчезнет, Лэйн вновь обнимает его, утыкаясь в шею. — Прекрати, – стену хладнокровности ломаются, рушатся на глазах. Она больше не сдерживается. — Ты не можешь просить меня об этом. Мы клялись, помнишь? Ян срывает с неё отчаянный поцелуй. Горький и солёный. Нужный. — Verzeih mir… Я люблю тебя, Лэй. Ты не представляешь, как я скучал. Ян перехватывает её на руки и опускается спиной на кровать, утягивая Лэйн за собой. Она лежит на его груди, распластавшись всем телом, и плачет. Его руки обвиваются вокруг талии, прижимают крепче к себе. Комната наконец-то погружается в спасительную сонную тишину. Усталость давит на плечи, утягивает в омут сна. — Я не отдам тебя никому…, – шепчет Лэйн в бредовом полудреме. Ян впервые за полгода засыпает с чувством умиротворённого тихого счастья. Он дома.