Часть 30

До ранчо оставалось не больше двадцати метров. Я закричала изо всех сил — в надежде, что кто-то услышит. Но крик затерялся в ночной морозной тишине, и в ту же секунду что-то тяжело ударило меня в спину. Прикусив язык, я улетела лицом вперед и рухнула в траву. Я перевернулась на спину и попыталась встать, чтобы снова бежать, но прямо перед моим лицом оказалась огромная собачья пасть. Слюна капала на грудь. Я попыталась сбросить зверя, но Тэлута только сильнее злилась, норовя добраться до моего лица. Со всей силы, какая еще осталась после изнурительного бега, я замахнулась и ударила животное ножом в шею. Потом еще. И еще. Много раз — пока моя потная кофта не превратилась в кровавую тряпку, а оглушительный скулеж не затих. Не тратя времени на эмоции, я вскочила с земли, продралась сквозь колючие кусты и осмотрелась. Дина нигде не было. Странно. Из его логова только что сбежал пленник, готовый рассказать обо всех грязных, ужасных делах. Почему он не гонится за мной? Что его останавливает? Я оставила размышления у трупа собаки и двинулась дальше, озираясь по сторонам: кусты, щебенка, кусты, щебенка. Камни, камни, расплющенная консервная банка. И больше ничего. Ни одной живой души, ни одного дома, кроме этого ранчо. Я обернулась в последний раз перед тем, как свернуть к бревенчатому белому забору, покрашенному явно не так давно. Дин возился с машиной. Бегал вокруг нее поспешно, суетливо. Двигатель гудел на холостых, передние фары горели желтым — как два адских глаза, что следят за тобой, куда бы ты ни пошла. Я остановилась на мгновение. Рискованно. Понимала. Но было слишком интересно. Он вернулся в дом с чем-то белым в руках. С бумагми. По крайней мере, так мне показалось. Я смотрела, как он исчезает за дверью, и не могла понять одного: почему он не гонится за мной? Я оставила попытки что-либо понять и зашла за забор, ступая на каменную дорожку, ведущую к дому хозяев ранчо. Было дико холодно. На мне — одна лишь кофта, под ней — футболка. На улице определенно минусовая температура. Пока я тащила гудящие ноги к месту спасения, в голове созрел план: переждать. Дин в первую очередь придет искать меня здесь. Это ясно как день. Куда еще может податься девушка, сбежавшая от психа? Она пойдет к людям, чтобы те ее защитили. Вот так парадокс: я ненавидела людей, всегда избегала их, презирала, искала уединения, но именно в них нуждалась в трудный час больше всего. Я обошла большой дом с голубой крышей и стремительно направилась туда, где, как мне казалось, обитал скот. Вечер. Животные должны были уже спать. В конюшне, по обеим сторонам от меня, расположились стойла. Все двери закрыты на замок. Ни одной лошадиной головы я не увидела — видимо, как и предполагалось, кони уже спали. Я тихо прошла дальше, стараясь ничего не задеть, чтобы не нарушить блаженную тишину. Не хватало еще разбудить целую армию лошадей, которые непременно призвали бы сюда хозяев и выдали меня. Одно стойло пустовало. Я заглянула внутрь с тревогой, засевшей в желудке, и немного успокоилась, не заметив внутри никакой живности. Только стога сена, ведра, лопаты, грабли. Пол немного прогнивший от влаги. Сильно пахло сыростью. Я закрыла за собой толстенную решетчатую дверь, села на корточки и накрылась старой клеенчатой скатертью. Нашла ножовку и схватила ее, прижав к груди. На случай, если меня все же найдут. И стала ждать, клацая зубами от холода. Дин, вероятно, уже находился в доме. Расспрашивал хозяев, не видели ли они меня. И что дальше? Скажет, что ищет свою девушку? Сестру? Кого? Где-то на улице хлопнула дверь. Судя по звуку, железная. В остальном — полная тишина, не считая естественных звуков поселка. Мне хотелось бы услышать диалоги, которые разворачивались там, в доме, но вылезти и пойти подслушать, заглянуть в окна — было слишком рискованно. Господь подарил мне еще один шанс на спасение, когда я, уже отчаявшись, считала, что точно сгнию в том чертовом подвале после последней попытки побега. Но вот я снова была на взводе, снова старалась выжить. Ломала ногти, проливала пот и кровь, но ползла вверх — к победе. Мне вспомнился сон, что приснился мне больше месяца назад, когда я отходила от нервного срыва, вызванного отсутствием в организме нейролептиков. Точнее, жестоким лишением — Дин не давал мне их, даже когда я сходила с ума, мучаясь от приступов. Сон, в котором я точно так же пряталась, пытаясь спастись от кровожадного чудовища. А вокруг кудахтали куры и блеяли козы. Дин хотел, чтобы я свихнулась. Хотел наблюдать, как ломается человек, пока он играет роль спятившего влюбленного. Теперь ясно, что означали эти странные усмешки ни с того, ни с сего, которые я иногда ловила — он откровенно смеялся ндо мной. Я бы хотела сказать: «Выкуси нахрен, ничего не получилось!», если бы не мама, приходившая ко мне. На вид — во плоти, как живая. Но есть одно «но»: мама давно мертва. Лежит в гробу, под землей. На кладбища, где за оградой виднелась верхушка белого храма и кусок торгового центра, в котором мы когда-то вместе покупали блендер. Натали Маккалистер была похоронена в Денвере, штат Оклахома. Но вот она стояла передо мной… Снова. — Мам? — прошептала я, вдыхая холодный воздух. Я отодвинула холодную клеенку от лица, всматриваясь в лицо матери. Волосы распущены, как после долгого сна. Она улыбалась, но смеха ее, как обычно, слышно не было. Только тихое шуршание, похожее на шелест листвы или шум испорченного телевизора. — Помоги мне. Спаси меня. Грудь затряслась. Глаза защипало от слез. Мама кивнула. Думаю, она меня понимала. Всегда понимала. Она была такой радостной. При жизни ее лицо никогда не было счастливым — улыбалась только мне, не желая отнимать у ребенка такой прекрасный и бесценный подарок: образ счастливой матери. Для детей часто это самое главное. То, что, к сожалению, получают далеко не все. — Мама! — в очередной раз прохрипела я, вытирая нос грязным рукавом белой кофты. Параллельно прислушивалась, не пришел ли кто. — Я в беде, мама. Помоги мне. Вытащи меня. Забери меня к себе! — прокричала я шепотом. Иначе было нельзя. Мама снова кивнула. Меня это злило. Почему она улыбалась и смотрела на меня как дурочка? Снова хлопок — такой же, как прежде: дверца машины. Я замерла. А когда захотела посмотреть на маму, ее уже не было. Только зеленый шланг на противоположной стене и огромный моток бечевки. Одна из лошадей громко фыркнула, и моя нога непроизвольно дернулась — я чуть не опрокинула железное ведро. В области сердца затеплился страх, норовя сжечь меня изнутри, расплавить, как пластилин. Выждав не менее двадцати минут, я выбралась из укрытия и поплелась к двустворчатым воротам, ведущим на улицу. Прячась в ночной тени, двинулась в сторону дома, в котором уже не горел свет — даже на втором этаже. Хозяева легли спать. Дина там точно не было. А может, и не было вовсе. Его машина исчезла. За воротами никого. На негнущихся ногах я забралась на крыльцо и осмотрелась еще раз. Не заметив опасности, постучала в дом. Стучала негромко, чтобы не привлекать лишнего внимания, но потом пришлось стучать настойчивее: никто долго не выходил. Каждая минута на виду покалывала меня изнутри миллионами ледяных игл. Изнутри послышался гул. Следом — топот ног и тихий, протяжный, мерзкий скрип. Слева от меня, в окнах первого этажа, загорелся свет. Что-то щелкнуло, и красная толстая дверь наконец распахнулась. От мысли, что я спасена, подкашивались ноги. Передо мной предстала женщина лет шестидесяти с голубыми глазами. Она запахнула малиновый шелковый халат, сложив руки на груди, чтобы он держался без пояса. На лице читалось недоверие и опасливость. — Вы кто? — голос у женщины был приятным. — Пожалуйста, помогите мне! Мне нужна помощь, — глотая колючий ком в горле, пробормотала я вполголоса. И опустилась на пол. В висках пульсировало. Мне казалось, что даже на расстоянии Дин может меня убить: подстрелить из винтовки, запустить в меня топор — как в фильмах ужасов. — Я никакая не наркоманка. И не бродяга. Нет, поверьте мне. Пожалуйста, молю, дайте войти. Я вызову полицию и сразу же уйду. Про «уйду», я, конечно же, наврала. Никуда я не собиралась идти, пока меня не засунут в чертову полицейскую машину. Я всхлипнула, растопырив онемевшие от долгого пребывания на холоде пальцы, и снова осела на бетонный пол крыльца. Страх душил меня, мешая внятно говорить и вздохнуть хоть разок нормально. Женщина переступила с ноги на ноги — я видела сквозь качающиеся перед носом черные свои волосы, а затем четко и уверенно сказала: — Проходите. Она отошла от двери и впустила меня внутрь. А когда я, как пес, вернувшийся домой после долгой разлуки, ворвалась в дом, задевая плечом дверь, она спросила: — Это вас искал Дин? От одного только имени меня прошиб озноб. — Он тут был, да? — я обернулась, бросая дикие взгляды в разные углы гостиной. По щеке скользнула слеза, хотя я больше не плакала. Из носа текли сопли. Пришлось вытирать рукой — Да. Искал вас. Вы же Райли, верно? — она указала на меня, закрывая входную дверь. Я дернулась вперед, чем напугала ее, и несколько раз провернула ключ в замке. Я не могла допустить, чтобы сюда вошел кто-то еще, кроме меня и полицейских. Дверь должна быть закрыта. — Да, я Райли. Райли Бертолуччи. И мне очень, очень нужна помощь! Пока я объясняла, что со мной произошло и почему я выгляжу так, наверху загорелся свет, осветив спиральную, деревянную лестницу. Я напряглась, нащупывая в заднем кармане джинсов нож Ханса плохо гнущимися пальцами. К нам стал спускаться мужчина — примерно того же возраста, что и женщина. Белые усы, седые приглаженные волосы, толстенький. С пузом. — Эй! — окликнула я его, пока он еще не спустился. — Мне нужна помощь. Я пришла за помощью. Простите, что ворвалась. Вы можете… дать мне телефон? Я сглотнула — дважды, — пытаясь увлажнить сухое горло. Мужчина окончательно спустился на первый этаж, почесал лодыжку пяткой и настороженно оглядел свою… жену? Я не знала, кем они друг другу приходились, но если верить рассказам Дина — здесь жили супруги из Сербии. А еще у них должны быть двое сыновей и дочь. Один из сыновей болен, как я знала. Я же сама видела его. Летом еще. Он не выходит из дома и ни с кем не разговаривает. Дин сказал, что парень славный, но с головой — беда. — Да, хорошо, только… — мужчина медлил, и это давило на меня так сильно, как только можно представить. — Давайте мы с вами пока пройдем на кухню? — Он указал пальцами-сосисками в сторону смежной комнаты. — Вы расскажете нам, что произошло, а потом мы позвоним, куда пожелаете. Сами понимаете, милочка, да? Мы не можем доверять вам вот так просто. — Я сбежала от маньяка, — заявила я как есть. Мне тогда было не до того, как они отреагируют на эту новость. — Дин маньяк. Дин Хардинг, ваш сосед. И вы должны поверить мне! — тараторила я, расхаживая по кухне всех оттенков синего и голубого. Кусала губы, искусала их до крови. Нервы были на исходе, как топливо. — Маньяк? — скептически спросил мужчина, поглядев косо на жену. Жена посмотрела на него в ответ. — И вы действительно уверены в этом? Вам ничего не показалось? Ничего не перепутали? Нет? Каждый его вопрос звучал дразняще-доброжелательно. А вдруг и они заодно с Дином? Господи, не могла же я попасть в город маньяков и убийц! — Да, я уверена! Уверена, черт возьми! — выпалила я раздраженно и села за стол, морщась от мысли, что Дин может меня поймать. — Да плевать, даже если вы мне не поверите! Просто позвоните копам! Пусть они уже решают, верить мне или нет! Вдох — через нос. Выдох — через рот. Ничего не получалось. Сердце болело. Я дышала как могла. Так же бывает, когда умываешься ледяной водой. — Дайте телефон! — крикнула я, не выдержав. — Мама! — перебил меня мужской голос, не принадлежавший ни одному из присутствующих. Я подпрыгнула на стуле, распахнув глаза в ужасе. Через минуту к нам спустился мужчина — быстро, грозно топая, — массируя лицо и постанывая. Волосы — в разные стороны, подбородок скрыт за щетиной, что совсем скоро превратится в бороду. Он встал рядом со стариками, засунув руки в карманы серых спортивных штанов, и достал из них зажигалку и смятую пачку сигарет. Я мечтала, чтобы одна чудом выпрыгнула из его рук, пролетела над столом и оказалась у меня между губ. Господи, как же сильно мне хотелось курить. — Да, дорогой. Все нормально, иди спать, — сказала женщина — его мать, как я поняла — и фальшиво усмехнулась, поправив волосы. Ладонь задержалась на подбородке в усталом жесте. И вот, я снова вижу этого мужчину. — Копы? — спросил он. — Вы говорили о копах. Он выглядел так, словно его предали, сильно обидели. Смотрел с укором и ненавистью на стариков, хмуря густые черные брови. Явно боялся. — Нет, ты что, дорогой? Никаких копов. Просто пришла некая молодая девушка и просит помощи. Ты не знаешь ее, — заверила женщина его. А тот не сводил с меня растерянного, растерянного взгляда зеленых — как у Дина — глаз. Только у этого были светлее. — Иди спать, ладно? Все нормально. Не будет здесь никаких копов. — Не будет? — выпалила я, но меня будто никто не слышал — мой вопрос остался без ответа. Мужчина тем временем подтянул штаны и шумно сглотнул, почесав покусанный комарами локоть. Дин не соврал: по одному взгляду на него было ясно, что он психически болен. Здесь, прямо сейчас, он не пугал меня так, как в нашу первую встречу. Безобидным его было назвать недостаточно. Скорее — тем, кого могли обидеть. — Сынок, иди спать, — теперь уже толстопузый старичок обратился к сыну. Погладил его по густой копне каштановых волос. — Мы с мамой все уладим сами. Поднимайся к себе и спи дальше. Мужчина странно улыбнулся — натужно и совсем ни к месту. Сложил руки на груди и почти вплотную подошел ко мне, чем заставил меня сильнее вжаться в спинку стула. Он уперся руками, испещренными ссадинами о стол — тот жалобно скрипнул — и нагло наклонился к моему лицу. От него разило сырой землей и жареными сосисками. — Эй, я тебя уже видел. Ты подруга Дина. Помнишь меня? Ты красивая. Очень. — Он широко улыбнулся, и тогда я почувствовала еще один запах — запах травки. — Очень-очень. Я не знала, как на это реагировать. Как реагировать на него. Не хотелось обижать парня. Но еще больше мне не хотелось, чтобы хоть кто-то стоял ко мне так близко. Я видела угрозу во всех. — Спасибо, — прошептала я. — Конор, малыш, перестань. Оставь девушку в покое, — вмешалась усталым голосом его мать, пытаясь заглянуть ему в лицо сбоку. Она держалась на расстоянии, словно ее сын в любую минуту мог вспыхнуть ярким обжигающим пламенем. — Мамочка, отвали, — весело, что было крайне странно, сказал он, сверля меня счастливыми глазами, как если бы я вдруг превратилась в рождественский подарок. Клыки его — как у вампира: такие острые, что невольно задаешься вопросом: не больно ли ему жевать с такими-то зубищами. — Сынок, — ласково проговорил отец. — Заставьте ее остаться на ужин, — будничным тоном заявил он, оттолкнулся от стола и скрылся где-то в глубине дома, напевая странную песню про телят и волчьих детенышей. Паника въелась в мое бедное сердце, как ржавчина. Какого хрена происходит в этом городе? — Дайте мне телефон, прошу, — уже в который раз попросила я, стараясь игнорировать только что услышанное. — И после этого я сразу уберусь отсюда. По щекам у меня катились слезы. Я посмотрела влево — окно, украшенное морозным узором, поблескивало от света. На всякий случай я встала и отошла в сторону. Вдруг в окно кто-то смотрел? Следил за мной. «Дин — сын этих людей. Все они — секта сатанистов. Они — не люди вовсе» — всевозможные, невообразимо страшные мысли проносились в голове одна за другой. Я была готова поверить во что угодно. — Умоляю. Позвоните в полицию. Я прислонилась спиной к гудящему, теплому холодильнику, застонав от нарастающей головной боли. И просила. Просила снова и снова, пока не раздались три стука в дверь. Негромких, но уверенных. Сердце ухнуло в пищевод. Паника расползлась по телу колючими шипами и вонзилась во все органы разом. Щеки, казалось, мгновенно покрылись инеем. Кровь отхлынула от лица, словно ее выкачали насосом. — Я открою, — громко сказала женщина. — Нет! — выкрикнула я, срываясь на визг. Из носа потекло. Тело дрожало, как после удара током. — Не открывайте. Не… — слова путались, — не надо открывать. — Что? Там кто-то есть. Нужно посмотреть, — сказала она. — Нет! Они оба замерли, когда я подбежала к ним, стараясь удержать от непоправимых действий: хватала за руки и за одежду. И выглядела, скорее всего, как психованная, сбежавшая из психиатрической больницы, которая теперь ходит по домам и пугает жителей в ночи. Стук превратился в грохот. Тот, кто стоял за дверью, теперь стучал не костяшками, а мягкой частью ладони — и куда усерднее. — Послушайте, — начала седовласая женщина, — позвольте открыть дверь. Даже если вы окажетесь правы, — она перевела взгляд на мужа, безмолвно советуясь с ним, — пока мы рядом, вам ничего не угрожает. Вы понимаете это? — Нет! Нет! — я не желала слышать эти глупые предубеждения. — Он убьет вас всех! И вашего сына тоже! — задыхаясь, говорила я. Давила на самое дорогое, что у них есть. — Послушайте, Райли, — успокаивала она меня, высвобождая руку из моих трясущихся рук. — Все будет хорошо. Вы не в опасности, поверьте. Успокойтесь и сядьте там. Вы здешняя? Вы живете где-то здесь? Дверь снова сотрясалась от ударов. — Мама, черт возьми! Что там у вас происходит? — взревел их мерзопакостный сынок. Он был где-то наверху. Я представила, что он сидел за компьютером и убивал виртуальных людей, а проигрывая — бился головой о стол, краснея и ломая все вокруг. Старик не выдержал и двинулся к двери, чтобы не злить сына сильнее. Они боялись его? Жалели его? Потакали? Мнебло жаль их, хотя не мне такое говорить — я ненавидела своего отца и не хотела иметь с ним никаких дел. Будет честны — желала ему смерти. Замерев и не моргая пялясь на сахарницу в форме божьей коровки, я пыталась разобрать бормотание в коридоре. Старик спросил кого-то: «Что это?» — и хмыкнул. Потом снова что-то пробурчал, будто разговаривал сам с собой. Сердце болело и ныло. Не знало, куда спрятаться от страха, что отравлял его ядом — капля за каплей. Колени — сильно дрожали, и остановиться было невозможно. Хозяйка, бледнолицая женщина, внимательно смотрела на меня. Следила, оценивала. Молчала. Мы обе ждали возвращения ее мужа, чтобы узнать, кто явился в такой час, кто стучался. Спустя минуту на кухню медленно вошел старик. Один. Я выдохнула, немного успокоившись. Видимо, стучался кто-то из соседей, подумала я, но потом мой взгляд зацепился за его пухлые руки. Увидев, что он держал в своих морщинистых загорелых руках, сердце забилось везде: в глотке, в голове, в пальцах ног, в животе, в ушных перепонках… Перед глазами заблестели звездочки. Я схватилась за живот, ощутив резкую тошноту. В руках у него был мой блокнот — тот самый, в котором я рисовала и писала всякую чушь, находясь в заточении. Тот, что подарил мне ублюдок. — Ваше? — спросил мужчина, который неожиданно показался мне очень похожим на молочника из рекламы молока. А потом слух выхватил топот ног. Громкий стук, словно кто-то ходил по плитке. А прихожая в этом доме была как раз устлана терракотовой, темно-коричневой плиткой. Топ. Топ. Топ. Кто-то высокий и широкоплечий показался из-за кухонной двери. Я вытянула голову, чтобы разглядеть гостя — и подавилась. Это был тот, увидеть кого для меня было тоже самое, что увидеть самого сатану. Дин. В синей кепке и совсем другой одежде — не в той, в которой я видела его в последний раз. Не в той, в которой он убил своего друга. Да, я была уверена, что Ханс мертв. Дин не отпустил бы его после всего. Он поднял на меня глаза и растерянно заморгал. Он не ожидал меня здесь увидеть. Зеленые глаза наполнились исступлением, кровожадностью, но уже через минуту от этого не осталось и следа. Ублюдок мастерски управлял эмоциями. Я до скрипа сжала челюсть. — Эй, милая, — голос Дина заплыл мне в уши, как ванильный крем, — так нежно он заговорил. С доброй улыбкой глядел на меня лукавым взглядом исподлобья. Дьявол, не иначе! — Райли, послушай меня. Пожалуйста, не дури. Ты пугаешь людей. Ну какой я маньяк? Что ты им наговорила, а? Несомненно, ты пережила такое, что многим и во сне не снилось, но… — Его глаза заблестели от слез. — Пошли домой. Оставь бедных людей в покое. — Пошел ты!!! — закричала я во весь голос. Я обернулась — на секунду, не более. За эту секунду нашла кухонный, огромный нож и выдернула его из деревянной подставки. Выставила его перед собой, видя как кончик трясется. Старушка выпрямилась. Муж закрыл ее собой, подставляясь под удар, который я ни за что не нанесла бы по ним. — Я убью тебя, Дин! Уходи отсюда! Вали! — надрываясь, кричала я. — Мама! Замолчите! Папа-а-а! — орал вместе со мной со второго этажа их сынок. — Дайте поспать! Я не спал два дня! Все проигнорировали его, как комариный писк. — Простите, — подал после долгого молчания голос старичок, увлажнив нижнюю губу языком. И потом кивнул на какие-то бумаги в опущенной руке Дина. — Мы видели ваши бумаги. И они показались нам очень странными. Я присмотрелась, пытаясь понять, о каких бумагах речь. Я ничего не понимала, да еще и остатки слез затуманивали зрение. — Что это? — процедила я, отбивая зубами ритм. Холодно не было, но тряслась как после ледяного душа. Ладонь Дина была перевязана розовым клетчатым платочком, который я хорошо помнила — он давал мне его летом, когда мы смотрели фильм, и я расчувствовалась, чего сама от себя не ожидала. Рядом с этим чудовищем я почувствовала себя в безопасности, и мои органы чувств, видимо, тоже. Рядом с ним я дала себе право быть собой. А еще я помнила, что в тот день он прижал меня к себе и поцеловал в глаз. Фу. — Тут ваши документы, кажется. Даже печати имеются, что говорит об их подлинности. Старик осторожно забрал у Дина бумаги. Передал их жене. — В смысле? Я не понимаю, что за бумаги с печатью! Старушка сняла с макушки очки и напялила их на нос. — Вот, посмотри, Йохана, — прошептал мужчина на ухо жене, затем снова обратил на меня свой взор. Его серо-голубые глаза смотрели на меня с упреком и жалостью. — Что за печати? Что там? — гневно вопрошала я. — Это ваши бумаги из психиатрической больницы, — заявила женщина. — Стоят печати от коллегии психиатров и других врачей. И еще кучу всего. А еще тут ваш блокнот. Вот он. Она показала мне первую страницу — какие-то каракули и слова размашистым почерком. И тогда Дин тоже вступил в игру: — Да. Разве может здоровый человек писать такое и рисовать подобное? Йохана, только взгляните. Я уже показывал ранее Лазарю вот это. — Дин ткнул пальцем во что-то в блокноте, пытаясь говорить тихо, чтобы я не слышала. Лазарь — так я расслышала, звали старичка-веселого-молочника — в раздумьях покивал и поджал губы, словно что-то понял. Насупил кустистые брови цвета соли с черным перцем. Я молча наблюдала за тем, как меня заживо хоронят. Каждое слово Дина — очередная горсть земли на крышку моего гроба. Я не знала, что делать. Ведь все говорило о том, что я — ненормальная. Дин рылся в моем чемодане и нашел там буквально свое спасение — мои справки от врачей, что я взяла с собой, когда собиралась в Калифорнию. Мне они бы там понадобились. Я не могла не взять их. И принес в придачу блокнот, в котором я творила всякое, будучи в бреду: писала ужасные, мерзопакостные стихи, за которые меня смело могли запихнуть насильно в карету скорой помощи и увезти в психушку без обещаний, что когда-либо выпустят. Все, что он показывал им, отнимал у меня какой-либо, хотя бы мизерный шанс убедить их, что я нормальная, а он — больной психопат. — Город «Денвер», — прочитала вслух Йохана. — И тут стоит ваши имя и фамилия. Ошибки быть не может. — Она медленно перебирала бумаги, откладывая прочитанные в сторону. Губы безмолвно шевелились. — А еще здесь документ, в котором говорится о вашей госпитализации полтора года назад. На целых два месяца. Я закусила губу до боли. А может быть и до крови. Ничего не говорила. Мне было нечего сказать. — Он маньяк. Маньяк. — Это единственное, что я смогла выдавить из себя, заливаясь горькими слезами. — Прошу вас, поверьте мне. Прошу. Я взревела. Прямо как ребенок, у которого отобрали игрушку. Потому что понимала, что мне не поверят. Но замолчала, подавившись воплями. — Ты убила Тэлуту, — с обидой сказал Дин, указывая на мою окровавленную одежду. — Зачем? Йохана и Лазарь открыли рты, не в силах что-то вымолвить. В глазах Дина я рассмотрела красноречивое послание: «Тебе конец, ты ведь знаешь? Ты умрешь с особенной жестокостью. Куда более извращенно, чем любой до тебя. Клянусь богом, Райли!» — Она ничего тебе не сделала, — процедил он сквозь зубы. Дин еле сдерживался, чтобы не прибить меня прямо там. — Почему ты… — По щетинистым щекам Дина поползли слезы. Он вытер их и схватился за подбородок, пытаясь взять себя в руки. Большие глаза горели янтарным пламенем. Лазарь положил ладонь в успокаивающем жесте на плечо Дина. Тот сказал, что все хорошо и громко шмыгнул носом. Все трое смотрели на меня. Все трое меня ненавидели. Один из них убьет меня… — Мисс, сожалею, но вы должны уйти. Уйти с Дином. Вам нужна помощь. Но я не уверена, что наша, — проговорила женщина, бросая изредка боязливые взгляды на мой нож. В глазах блестели слезы. Она боролась с чем-то внутри себя. — Дин хороший парень. Идите с ним. Прошу вас. Женщина подняла на Дина глаза, молча умоляя его уходить и позаботиться обо мне. Она хотела от меня избавиться. Положив руки ему на плечи, она спросила: — Дин, эта девушка — она твоя… девушка? — Да, — безучастно сказал он и смотрел на меня как завороженный, не замечая больше ничего вокруг. Только меня — свою будущую жертву. — Она моя девушка. И ей нужно помочь. Мне нужно увести ее отсюда, но вы же видите, как она сопротивляется. Она не в себе. — Дин вытер, что пролил явно не по мне, и положил раненую ладонь поверх морщинистой руки Йоханы. — Простите, что все так. Я не хотел доставлять вам неудобств. Простите. — Он маньяк! Почему в это так трудно поверить? — кричала я, желая, чтобы на мой крик сошелся весь народ в этом городе. — Просто вызовите копов! — Хватит! — крикнула женщина, обняла свою голову руками, как если бы на нее напала мигрень, и покачала головой. — Хватит! Перестаньте! — Она не могла больше слушать все это. На бледном веснушчатом лице Йоханы доминировали смятение и ужас. Она стала жертвой чудовищных обстоятельств. И не знала, что с ними делать. Йохана издала сдавленный, странный стон и выбежала из кухни. Ее седые жидкие волосы скользнули по костлявым плечам, как пух, когда она взбежала вверх по лестнице. Через минуту там хлопнула дверь. — Живо иди сюда, Райли, — нетерпеливо велел Дин, приближаясь ко мне, как к ядовитой кобре. Протянул ко мне руку, но отдернул, когда я взмахнула ножом, пытаясь его порезать. Если я довольно сильно раню его, то потом смогу убить, считала я. — Перестань! — гаркнул он. — Разве ты не видишь, что до смерти пугаешь мистера Драговича и его жену? У них больной сын, черт возьми! У него проблемы, я тебе уже об этом рассказывал! А ты здесь устроила… Мужчина молчал и не знал, что сказать, слушая Дина. Его густые усы шевелились, когда он поджимал губы. Сжимал пальцы и разжал. Нервничал. — Иди сюда! — снова попросил Дин. — Катись в ад, чудовище! Пошел нахрен! — Иди сюда! — сказал он еще громче. Его низкий баритон заставил меня зажмуриться. В животе все скрутилось и зажужжало. Воздух наэлектризовался до предела. Дин остановился, опустив руки. Замолчал, смотря не в глаза. Все вокруг замедлилось. Стихло, как если бы я заткнула уши берушами. Над нами скрипнула половица. И в этот же самый момент Дин подался вперед, оказавшись в секунду около меня. Я занесла руку, чтобы вонзить ему нож прямо в лицо. Он успел увернуться, и лезвие ножа вонзилось ему в плечо. Лазарь отпрыгнул назад, когда увидел, что нож застрял в плоти Дина. Споткнувшись, упал на стул с разинутым ртом. Дин, морщась от боли, выдернул нож из плеча. Удар в колено — и он пошатнулся. Я оттолкнула его и судорожно схватила со столешницы штопор, который заприметила периферийным зрением еще пару минут назад. Налетела на него, нанося мощный удар в лицо. Штопор воткнулся ему в щеку, ударяясь о зубы внутри рта, — и он гортанно зарычал. Я потянулась к его лицу, чтобы вытащить штопор и ударить его еще несколько раз, чтобы наконец покончить с этим ублюдком, но мужские пальцы уже вцепились мертвой хваткой в мое запястье, сжимая до боли. Он выпрямился и навис надо мной, как огромное, дерево с толстыми ветвями. В дрожащих зрачках — черная бездна и нечеловеческое исступление. По затылку пробежал колючий разряд тока, уносясь за спину и расползаясь там миллионами паучков. Дин молниеносно занес руку. Потом — разноцветное марево и темнота… Больно не было. Тело наконец-то перестало испытывать страх. Я просто куда-то летела. По ощущениям, очень долго. Как если бы падала с двухсотого этажа. Последнее, что я увидела перед тем, как Дин ударил меня в лицо, — это яркую люстру и его окровавленное лицо с торчащим из щеки штопором с деревянной ручкой.