7. Гость

Третий курс прошёл, оставив в памяти Элоры странное, горькое послевкусие. Она будто жила не свою жизнь, наблюдала за собой со стороны, пытаясь понять, что идёт не так — и почему именно с ней. После того вечера, когда она решилась наконец поговорить с Джеймсом, ничего не изменилось. В глазах брата по-прежнему стоял тот же ледяной холод, за которым она не могла разглядеть ничего — ни обиды, ни страха, ни привязанности. А самое страшное — даже не злости. Тишина между ними стала ещё глуше, а редкие фразы, которые они всё же обменивались на виду у других, напоминали отрепетированные реплики из пьесы, в которую никто из них не хотел играть. Элора всё чаще ловила себя на том, что просто не идёт туда, где может столкнуться с Джеймсом. Она избегала общих коридоров, обедов, пересечений между уроками, а если видела брата в толпе — просто опускала голову и проходила мимо. Он делал то же самое. Как будто её не было. Как будто она — призрак, случайная гостья в этом замке, случайно носящая ту же фамилию. Сириус, после той ночной встречи в коридорах, не заговорил с ней ни разу. Ни взгляда, ни намёка на то, что между ними вообще был хоть какой-то разговор. Элора даже не знала, радоваться ли этому, или огорчаться. Может, он пожалел о том, что был с ней слишком откровенен? Может, ему просто было не до неё? В любом случае, то редкое чувство тепла, что она ощутила тогда в коридоре, растаяло, оставив за собой лишь пустоту. Иногда она слышала, как Сириус смеётся в компании Джеймса и остальных мародёров — громко, звонко, беззаботно. Элора старалась не слушать, но однажды, прячась в библиотеке за книжными полками, невольно услышала шёпот — чей-то насмешливый голос, тихий, но чёткий: — Эта Поттер совсем тронутая, как будто из головы вывалилась. Убогая дурочка, честное слово. Она не знала, кто это сказал — голос не был похож на Джеймса, но… может, Питер? Или Сириус? Или кто-то ещё из их компании? Она не стала выглядывать, не стала ничего говорить. Просто сжала пальцы в кулак и осталась там, за полками, пока все не ушли. В другой раз, в коридоре, когда она прошла мимо Джеймса и Сириуса, последний вполголоса бросил: — О, смотрите, сама ледяная королева Поттер. Осторожно, а то отморозит. Она не знала, обращался ли он к Джеймсу, к ней или просто говорил в пространство. Но боль от этих слов была настоящей. Она стиснула зубы, прошла мимо и больше не обернулась.

***

Лето пришло как спасение и наказание одновременно. Лето в доме Поттеров началось привычно тепло. Юфимия Поттер, элегантная, с серебристо-седыми прядями у висков, встречала детей с объятиями и домашним тыквенным печеньем. Флимонт обнял Элору крепко, отечески, с доброй шуткой в голосе и искренней радостью в глазах. — Моя девочка вернулась, — сказал он, поцеловав её в макушку. — Теперь дом снова полный.

***

Дом Поттеров в Годриковой Впадине утопал в садах, пах розами, влажной землёй и старинным деревом. Каждая комната дышала уютом — кресла у камина, настольные лампы с мягким светом, фотографии на стенах, на которых все улыбались… кроме неё и Джеймса. Джеймс был рядом. Но будто в тени. Он вёл себя подчёркнуто корректно, говорил только при родителях, шутил, если рядом был отец, и вежливо кивал, если Юфимия просила его что-то передать сестре. Но стоило родителям выйти из комнаты — и он снова исчезал. Молчал. Проходил мимо, не глядя. Всё так же.. Он не смотрел ей в глаза. Никогда. Он не оставался с ней наедине. Не разговаривал дольше двух фраз. Не спрашивал, как прошёл её день. Элора начинала верить, что Джеймс действительно забыл, как быть её братом. Или… решил, что им никогда и не был. Иногда по ночам она выходила на веранду и сидела на холодных камнях, обняв колени. Там, под звёздами, всё казалось особенно хрупким. Иногда,  ей казалось, что она слышит, как Джеймс идёт по коридору. Он подходил к её двери. Иногда замирал у порога. Иногда — открывал её едва-едва. Но так и не входил. А потом наступала тишина. И в ней Элора чувствовала себя по-настоящему одинокой. И самое обидное — что в этом доме, полном любви, никто не замечал, как сильно болит. Юфимия смотрела на них с нежностью, уверенная, что у её детей крепкая связь. Флимонт хлопал Джеймса по плечу и улыбался Элоре. Но никто — никто — не видел той пропасти, что всё ширилась между ними. — Джеймс, почему ты больше не смеёшься с Элорой? — как-то спросила Юфимия. — Мы уже не дети, — пожал плечами он. — У неё теперь свои интересы. А Элора, услышав это из-за угла, впервые в жизни поняла, как больно, когда тебя вычеркивают. И как тяжело быть Поттером — если рядом Джеймс. 

***

Всё изменилось одним вечером июля. Был тёплый день. Юфимия пекла яблочный пирог, Флимонт возился в саду. Джеймс читал в гостиной. Элора только вернулась с прогулки — лицо порозовело от солнца, в волосах запутались тонкие пыльцы с кустов лаванды. Когда она вошла, дверь дома вдруг распахнулась — и на пороге появился он. Сириус Блэк. — Привет, — сказал он, глядя прямо на Флимонта. — Надеюсь… я не слишком поздно. На нём был рваный плащ, рубашка, грязная от дороги, и в глазах — что-то между страхом и отчаянным облегчением. Он стоял прямо, как всегда, но Элора заметила, как дрожали у него пальцы. Юфимия ахнула и бросилась к нему, обняв так, как будто он был ей сыном. — Мерлин, Сириус, ты напугал нас… Где ты был? Что случилось? Сириус помолчал, оглянулся на Джеймса — тот уже подскочил и схватил его за плечо, словно боялся, что он исчезнет. — Я ушёл, — сказал Сириус наконец. — От них. Окончательно. Мать… она… выжгла меня с гобелена. Я больше не Блэк. Не для неё. Флимонт, помолчав, крепко пожал ему руку. — Что ж, если ты не Блэк — значит, ты Поттер, — просто сказал он. — Здесь ты дома, мальчик. Всегда был. Элора стояла, словно вкопанная. Её взгляд встретился с Сириусом — он едва заметно кивнул. Но в его глазах не было лёгкости — скорее усталость, боль и… странное облегчение. Он знал, что теперь здесь останется. Что его приняли. А вот для Элоры это был удар. Тёплый дом, в котором она могла хоть немного дышать… теперь и он станет общим. Теперь Сириус — часть их семьи. Теперь он всегда рядом. И от этого было… неуютно. Неспокойно. И немного обидно. Ведь она до сих пор не поняла, что именно тогда между ними произошло. — Добро пожаловать, — выдавила она, и её голос прозвучал тише, чем хотелось бы. За обедом Юфимия принесла свежие булочки, чай, пирог. Поттеры смеялись, Джеймс и Сириус обменивались колкими фразами, Флимонт рассказывал историю о старом гиппогрифе. А Элора сидела чуть поодаль, разглядывая свои руки. Дом был полон. Дом был счастлив. Но ей всё равно казалось, что она лишняя.

***

Первые дни пребывания Сириуса в доме Поттеров прошли, как в тумане. Казалось, весь дом наполнился особой живостью, новыми голосами, смехом, чуть большим беспорядком, чем обычно. Юфимия постоянно хлопотала, проверяя, чтобы у Сириуса было всё: свежее постельное бельё, чистая одежда, любимое печенье. Она относилась к нему так, будто он был её сыном с рождения. Флимонт же принял новость спокойно, но с твёрдостью — Сириус теперь часть их семьи, и обсуждению это не подлежит. Элора наблюдала за этим со стороны. Джеймс будто ожил: всё время шептался с другом, водил его по дому, хвастался старыми вещами, пересматривал детские фотоальбомы. И Сириус, несмотря на усталость, казался благодарным — за каждое тёплое слово, за возможность быть просто… собой. Но для Элоры дом стал теснее. Комнаты, ещё недавно дышавшие тишиной, теперь звенели от голосов мальчишек. И не только это давило. Она не могла забыть тот разговор в коридоре Хогвартса. Слова Сириуса. Его голос. То, как он посмотрел на неё. Как будто увидел. А теперь… теперь он был здесь. Под её крышей. И он снова смеялся — только не с ней. Однажды вечером, ближе к сумеркам, они все собрались в гостиной. Летняя жара понемногу спала, окно было открыто, в комнату проникал аромат жасмина. Юфимия вязала что-то на маленьких спицах, Джеймс с Сириусом играли в волшебные шахматы на полу. Элора сидела в кресле, поджав ноги, с книгой в руках — для вида. Читать она не могла. Каждое движение Сириуса, каждый его смешок, каждое «Джеймс, ты не умеешь играть, признай это!» отозвалось внутри, как царапина. — Честно, я до сих пор не верю, что ты это сделал, — сказал Джеймс, откинувшись назад. — Просто встал и ушёл. Сириус пожал плечами, взгляд его стал серьёзнее. — Я не мог там больше оставаться. Ты не представляешь… что она говорила. Что они от меня ждали. Каждую ночь — одни и те же слова, одни и те же взгляды. Будто я преступник, просто потому что не думаю, как они. Флимонт, стоящий у камина с чашкой чая, хмыкнул. — Сириус, то, что ты сделал, требует храбрости. Не каждый ребёнок может противостоять семье, особенно такой, как твоя. Юфимия тихо добавила: — Ты дома, Сириус. Здесь тебе ничего не грозит. Сириус на секунду опустил глаза, и в этот момент Элора заметила в нём что-то… детское. Уязвимое. — Спасибо, — только и сказал он. Её сердце сжалось. Не от жалости — от чего-то другого, чего она не могла объяснить.

***

Ночью Элора долго не могла уснуть. В доме было тихо. Лишь изредка скрипел пол или за окном хлопала ветка. Она лежала, уставившись в потолок, и чувствовала, как всё внутри медленно набухает тяжестью. Она устала. Устала быть лишней. Устала быть незамеченной. На цыпочках она вышла из своей комнаты, прошла по коридору — и услышала голоса из кухни. Джеймса не было — он давно ушёл спать. Только Сириус и Флимонт. — …я думал, она меня убьёт, — тихо говорил Сириус. — Глаза… ты бы видел, как она на меня смотрела. Как будто я мразь. — Ты не обязан быть тем, кем они хотели, — ответил Флимонт спокойно. — И ты это понял. Раньше, чем большинство. Это делает тебя сильнее, Сириус. — Не знаю. Иногда я чувствую себя просто… одиноким. Будто никто до конца не поймёт, через что я прошёл. Даже Джеймс. Он старается, правда. Но он не знает, каково это — расти в доме, где тебя ненавидят за каждый вдох. Элора затаила дыхание. — Тогда ты нашёл правильный дом, сынок, — сказал Флимонт с тихой добротой. — И если тебе когда-нибудь будет нужно поговорить — я рядом. Она медленно отошла назад. Эти слова… касались и её тоже. Или не касались? Может, для Флимонта и Юфимии её боль — не такая острая, не такая заметная? Вернувшись в комнату, она прижала подушку к лицу и впервые за всё лето расплакалась.

***

Следующие дни прошли немного иначе. Сириус как будто стал мягче. Он подмечал, когда Элора заходила в комнату, иногда даже улыбался ей — коротко, неуверенно. Но разговора между ними не было. Пока. А дом Поттеров продолжал жить своей летней жизнью. Сад, запах мёда и солнца, семейные чаепития… и один неразрешённый вопрос: сможет ли Элора найти здесь своё место — и сможет ли Сириус снова его потерять? Поттеры провели оставшиеся недели июля в тихом, почти идиллическом ритме. Утром Юфимия готовила ароматные завтраки, от которых пахло тёплым хлебом и корицей. Днём Флимонт читал у окна или занимался в саду, а Джеймс и Сириус носились по дому, время от времени устраивая дуэль на подушках или задирая друг друга в шахматах. Элора чаще всего уходила из дома — на прогулку, в деревню или просто в сад, с книгой. Она не могла оставаться слишком долго в этих уютных стенах, которые так радушно приняли Сириуса, но продолжали как будто игнорировать её собственную боль. С каждым днём напряжение внутри Элоры росло. Она видела, как Сириус шутит, как Флимонт хлопает его по плечу, как Юфимия заботливо раскладывает перед ним тарелки с разной едой, будто компенсируя всё, чего ему не хватало дома. Джеймс — он будто светился. В нём было так много гордости и радости от того, что друг теперь рядом, под их крышей. А Элора чувствовала себя пустой. Лишней. Даже в собственном доме. И Сириус… он тоже, казалось, чувствовал эту дистанцию между ними. Он не пытался подойти, не пытался говорить. Улыбки — были. Были даже редкие фразы вроде: «Привет, Поттер, ты опять с книгой?» Но ничего по-настоящему. Она думала о нём всё чаще. Не потому, что хотела — потому, что не могла не думать. Он был повсюду. В звуке шагов на лестнице. В эхо его смеха. В запахе его мантии, случайно забытой на перилах. В словах Джеймса, полных братской привязанности, которой она сама была лишена. Однажды ночью, когда август только вступил в свои права и в воздухе чувствовалась первая прохлада, Элора снова не могла уснуть. Комната казалась душной. Она встала, накинула лёгкий плед на плечи и вышла в коридор. Луна лилась серебром сквозь окна, отбрасывая на пол причудливые тени. Было тихо, только где-то далеко тикали часы. Она собиралась спуститься на кухню за водой, когда заметила свет из-под двери гостиной. Сердце дрогнуло. Осторожно ступая босыми ногами по деревянному полу, она подошла ближе. Дверь была приоткрыта. В кресле у камина сидел Сириус. Его лицо было освещено мягким оранжевым светом огня. Он держал в руке колдографию  — кажется, старую, выцветшую. Элора узнала его семья— та самая, частью которой он не является . Она хотела уйти, но скрипнула доска под ногой. Сириус обернулся. Несколько секунд — тишина. Потом он спокойно произнёс: — Не можешь спать? Она колебалась, но кивнула. — Проходи, если хочешь. Я тоже. Элора медленно вошла. Села в кресло напротив, натянула плед плотнее. Огонь потрескивал между ними. — Это… она? — спросила она негромко, кивая на фотографию. Сириус взглянул на неё. Потом снова на снимок. Кивнул. — Да. Моя мать. Великая Вальбурга Блэк. Всегда мечтала, чтобы я стал достойным продолжателем рода. Чёрная мантия, высоко поднятый подбородок, поклон Тёмному Лорду. И никаких вопросов. Он замолчал. Элора смотрела на него, не перебивая. — А потом я сказал, что это всё — бред. Что я сам выберу, кто я. И она… стерла меня. Пшшш.Как грязь. Даже Регулус не смотрел на меня, когда я уходил. — Он вдруг усмехнулся. — А я ведь всегда думал, что он хотя бы чуть-чуть понимает меня. — Прости, — тихо сказала Элора. Сириус посмотрел на неё. В его взгляде не было жалости — только какая-то странная усталость. — А тебя за что выжгли, Поттер? Она улыбнулась криво. — Меня не выжгли. Я просто всегда была рядом… но мимо. Джеймс — центр мира. Умный, весёлый, лучший во всём. А я — тень. И вроде бы любимая, но… незаметная. Сириус молчал. — Он… — Элора сглотнула. — Он не просто отдалился. Он будто перестал быть моим братом. На людях — игнор. При родителях — нейтрал. В коридорах школы — колкости. Насмешки. Или вообще тишина. Как будто я — ошибка, которая всё испортила. Сириус нахмурился. — Ты ведь сестра Джеймса Поттера. Как он вообще… — Он ненавидит меня. Я не знаю почему. Я пыталась спросить, пыталась… — её голос дрогнул. — Он сказал, что ему не за что меня уважать. А когда я попросила объяснить — он просто ушёл. Словно я не заслуживаю ответа. Огонь отбрасывал тени на их лица. Несколько секунд была только тишина, потом Сириус откинулся на спинку кресла и вздохнул: — Знаешь… я думал, что знаю Джеймса. Что он справедливый. Но это… звучит жутко. Элора прикусила губу. — Не жутко. Просто больно. Сириус опустил взгляд. — Мне казалось, что у тебя идеальная семья. Что ты — одна из тех, кому повезло. У тебя и дом, и родители, и брат. А я… — А я думала, что у тебя всё рушится, — перебила она. — Но ты… ты умеешь смеяться. Тебя любят. Тебя приняли. Они долго смотрели друг на друга. Между ними висела тишина — не неловкая, а почти необходимая. — Если хочешь, — негромко сказал Сириус, — мы можем быть… ну, не друзьями. Пока. Но я могу быть тем, кто видит. Если тебе нужно. Элора кивнула. Очень медленно. И в этот момент что-то сдвинулось внутри. Что-то чуть-чуть стало легче.