16. Осенний уют

Ночь была чёрной, как чернила, растёкшиеся по небесному своду. Где-то вдалеке глухо завывал ветер, налетами ударяясь в стены замка, словно древний зверь, жаждущий пробраться внутрь. Ветви деревьев, обнажённых и скрюченных, скреблись в оконные стёкла, будто когтями, царапая стекло с нетерпением. Казалось, сама природа пыталась пробудить тех, кто ещё не спал, тревожилась, предчувствовала нечто недоброе. Комната шестикурсников на Гриффиндоре дремала в полумраке. Все звуки были приглушены, будто воздух стал вязким, тягучим. Стук старых часов, стоящих в углу, казался единственным мерцанием времени в этом остановившемся мире. Тихо потрескивали поленья в камине — слабое, усталое пламя бросало на стены пляшущие тени, играло с контуром мебели, оживляя углы и силуэты. Римус лежал на спине, дышал ровно, словно отделённый от всех тревог невидимым коконом покоя. Питер спал, свернувшись клубком, как ребёнок, укутавшись с головой в одеяло. Сириус лежал с открытыми глазами, неотрывно глядя в потолок. Веки наливались тяжестью, но сон не приходил. Мысли жужжали в голове, как пчёлы, тревожные, рваные. Он не двигался, будто боялся, что любое шевеление привлечёт внимание чего-то, что таится за границей огня. А Джеймс… Он спал. Но это был не настоящий сон. Скорее — заточение. Его тело вздрагивало под одеялом, губы сжимались, словно он пытался что-то сказать. Пальцы крепко сжимали простыню, ногти царапали ткань. Он будто боролся — не с кем-то, а с чем-то. Лицо его было искажено болью, страхом, внутренним криком. Он дрожал, как в лихорадке. Во сне не было цвета. Ничего, кроме серого. Серый воздух, серый туман, серое небо без звёзд. Мир был погружён в безвременье. В густой, липкий туман, в котором терялось всё — звук, свет, чувство себя. И из этой серой пустоты появилась она. Хрупкая, маленькая фигура. Элора. Она стояла спиной. Белое тонкое платье, почти прозрачное, колыхалось от ветра. Волосы были растрёпаны, босые ноги утопали в сырой земле. Вокруг тянулись стволы деревьев, острые, как когти, переплетённые в безликую чащу. — Эл! — голос Джеймса прозвучал надрывно, сорвано, — Элора! Назад! Уходи! Не стой там! Она обернулась. Её лицо было почти такое же серое, как и всё вокруг. Но в глазах — нецветной, яркий ужас. Глубокий, детский, пронзительный. И тогда туман за её спиной зашевелился. Сначала — еле заметно. Затем — с пугающей определённостью. Что-то двигалось. Сначала только силуэт. Потом — очертания. Дромарог. Существо, будто сложенное из крика, из костей и дыма. Тень с изогнутыми рогами, вырастающими прямо из воздуха, из пространства, из небытия. Его глаза — если это можно было назвать глазами — светились изнутри синим холодом. Он двигался не спеша. Но каждое его движение было как приговор.

***

Джеймс закричал. Изо всех сил. Он хотел рвануться вперёд, хотел бежать к Элоре, заслонить её собой — но ноги были скованы. Как будто привязаны к земле. Руки дрожали, но не слушались. — Нет… — выдох сорвался с его губ. — Нет, пожалуйста… Элора начала пятиться. Сделала шаг назад, другой. Но её ноги подкашивались, и она не отводила взгляда от приближающейся тьмы. Дромарог поднялся на задние лапы. Его рёбра звенели, как колокольчики смерти. Он зарычал — звук, не имеющий аналогов в мире живых. И ринулся вперёд. Чёрная магия сорвалась с него волной. Волной, способной поглотить всё живое. Это был не просто страх — это была древняя, сырая, первобытная тьма. Элора попыталась бежать. Но опоздала. Тень ударила в неё со всей мощью. Тьма слилась с её телом. И всё стихло. Когда туман рассеялся, Джеймс увидел её. Она лежала на холодной земле. Белое платье прилипло к коже. Волосы раскинулись в стороны. Глаза были открыты. Смотрели в небо. Но уже не видели ничего. Он не смог закричать. Не смог вздохнуть. Только дрожь, только крик внутри, на грани безумия.

***

А в комнате, в реальности, его тело металось всё сильнее. Свеча гасла. И ветер снаружи выл, будто оплакивал то, что ещё не случилось. Джеймс проснулся с криком. Всё тело метнулось вперёд, словно вырванное из бездны. Он резко сел, тяжело дыша, будто каждая клеточка лёгких боролась за воздух. Рубашка прилипла к спине, как вторая кожа, пропитанная липким потом, виски горели, грудь судорожно вздымалась. Сердце стучало слишком громко, так, что казалось, его слышно даже сквозь стены. — Эй, Джеймс! — голос Сириуса прозвучал мгновенно, тревожно, почти по-братски. — Эй, брат, спокойно. Это сон. Слышишь? Это всего лишь сон. Он был уже рядом — босыми ногами ступая по прохладному полу, поджав губы. Его рука легла на плечо Джеймса, тёплая, крепкая, словно якорь в разбушевавшемся море. — Нет… — Джеймс качал головой, будто пытаясь отогнать наваждение, стряхнуть с себя липкий морок сна. — Это… он… она… Он не мог говорить связно, дыхание сбивалось, в груди жгло. Казалось, в горле застрял ком — не боли, не страха, а чего-то иного. Вины. Пустоты. Сириус сел ближе, чуть наклонился, не отрывая взгляда. Свечка отдавала свой последний свет, отбрасывая на стены маленькие, странные тени. Огонь почти погас, но ещё жил. Как и страх в глазах Джеймса — он не уходил. Он сидел в нём прочно, давний, родной, закоренелый. Джеймс опустил лицо в ладони, плечи дрожали. Не от холода. От чего-то куда глубже. Молчание тянулось. Сириус не торопил. Он просто был рядом. Молча. Как надо. — Сириус… — голос Джеймса был хриплым, чуть надломленным. Он говорил, будто вспоминая вкус соли на губах. — Ты же знаешь, у меня с Элорой… всё сложно. Но ты не знал одного. Никто не знал. Даже она. Он поднял взгляд, глаза блестели, словно сдерживали воду, готовую хлынуть. Сириус не моргнул. Просто кивнул. Это был его способ сказать: «Я рядом. Говори. Я слушаю». Джеймс выдохнул. Долго. Словно выпуская из груди всё, что держал слишком долго. — Нам было девять и восемь. Маленькие. Глупые. Беззащитные. Родители взяли нас на прогулку — просто обычный день в лесу. Всё было так, как всегда. Солнце, шорох листвы, лёгкий ветер. Мама шла впереди, с отцом. Мы отстали. Нам казалось, мы — настоящие исследователи. Искали шишки, палки, строили крепость из веток. Смеялись. Это было наше. Он прикрыл глаза. — Я ушёл на шаг в сторону. Просто посмотреть на какую-то птицу. На миг. Но когда обернулся — она стояла одна. На полянке. Такая маленькая, хрупкая, в белом платье. Босиком. Как будто из другого мира. И тогда… из леса вылезло это. Слова не спешили. Он будто выковыривал их изнутри. — Дромарог. Даже имя звучит, как крик. Как скрежет. Как хрип. Это нечто… с рогами, с дымом, тенью. С глазами, в которых не было жизни. Оно не должно было быть там. Никогда. Но оно было. И оно смотрело на неё. Сириус напрягся. Что-то холодное пробежало по коже. Он молчал. Вслушивался в каждое слово. — Я закричал. Звал её. Звал родителей. Я бежал, будто мог успеть. Но она стояла. Ни звука. Ни движения. Будто приросла к земле. Или будто… слышала только это существо. Только его зов. Джеймс закусил губу. Глаза потемнели. — Оно было рядом. В одном шаге. И тогда… случилось то, чего я не понимаю до сих пор. Магия. Не обычная. Живая. Сырая. Дикая. Как будто её душа рванула наружу и сожгла всё. Воздух вспыхнул. Я сам отлетел. А потом — тишина. И дым. Он исчез. Просто… рассыпался. А Элора лежала на земле. Без сознания. Бледная. Как ледяная кукла. Слова падали медленно, как капли дождя по стеклу. — Она не помнит. Совсем. Родители сказали, что это реакция. Что страх мог стереть воспоминания. А я… я помню всё. До мелочей. И каждый раз, когда вижу её — вспоминаю. Не то, как она смеётся. Не то, как она читает ночью с фонариком. А то, как она стояла — одна, босиком, перед чудовищем. И как я не смог её защитить. Он сжал кулаки. — Я старший брат, Сириус. Я должен был быть рядом. Должен был… хотя бы удержать её. Хотя бы не отпустить. Тишина давила. Камень. Глыба. Воздух стал густым, как мёд, тягучим. — А теперь она растёт. Смеётся. Живёт. И не знает. И я не знаю, как быть рядом, когда я — напоминание о её страхе. О её боли. О моём провале. Он поднял глаза. И в них была бездна. — Вот почему я отдаляюсь. Вот почему не могу быть нормальным братом. Потому что рядом с ней я снова тот мальчишка, который не успел. И если это повторится… я не знаю, выдержу ли. Сириус не отвечал. Он просто дотронулся до его плеча чуть крепче. Не утешая. Поддерживая. По-настоящему. — Джеймс… — тихо сказал он, и голос его был мягче, чем когда-либо. — Быть братом — это не значит всегда успевать. Это значит быть. Оставаться. Даже если страшно. Даже если поздно. Джеймс посмотрел на него. Долго. Словно не мог поверить, что кто-то это сказал. — Может, пришло время… быть не тенью страха, а тем, кто рядом, — добавил Сириус. — Тем, кто скажет ей правду. Или хотя бы — начнёт нести это не один. Свеча почти угасла. Но тьма в комнате уже не казалась такой глухой. И в этой тишине, среди призрачных отблесков, Джеймс Поттер впервые не выглядел героем. Но впервые выглядел братом. Настоящим. Сломанным. Любящим.

***

И всё — как будто по-прежнему. Гриффиндорская башня медленно просыпалась, словно тёплая чашка чая на подоконнике: с тихими звуками, с запахом поджаренного хлеба, с рассеянным светом раннего утра. За окнами клубились облака, чуть-чуть подсвеченные золотом восходящего солнца, а в спальнях пахло шерстяными мантиями, пергаментом и ещё слабо — ночным холодом, который не спешил покидать замковые стены. В комнате шестикурсников царил привычный хаос: где-то хлопали ящики комодов, кто-то пытался найти пару к своему носку, крича, что «чёрный с зелёной полоской не может сочетаться с формой!», а кто-то мрачно крутился перед зеркалом, глядя на свои спутанные волосы так, будто они совершили государственный переворот. Джеймс Поттер сидел на краю кровати, с расстёгнутой рубашкой, вяло перекручивая гриффиндорский галстук в пальцах. Он смотрел на него так, будто тот был вовсе не частью школьной формы, а какой-то древней загадкой, к которой никак не удавалось подобрать ключ. Его лицо было почти непроницаемым — ровное дыхание, ни единой эмоции. Но Сириус, лениво привалившийся к дверце шкафа, знал лучше. Он знал, что внутри у Джеймса всё ещё грохотало. Он слышал, как ночью тот снова вскочил в постели, прерывисто дыша, как вцепился в простыню, стиснув зубы. Но сейчас — будто ничего не было. Джеймс был мастер в том, чтобы закрываться. Питер деловито тер щёткой пуговицу, на которой расплылось чернильное пятно. Он бормотал себе под нос что-то о том, что перья должны продаваться с «античернильным защитным заклинанием». Римус, только что вышедший из ванной, с полотенцем на плечах и мокрыми, растрёпанными волосами, вошёл в комнату с видом человека, который уже пережил как минимум две лекции и три совета старосты — хотя завтрак ещё даже не начался. — Так, господа, — сказал он с нотками важности, бросив на кровать очередную книгу, — предупреждаю заранее: сегодня вечером я занят. Меня не ищите, не зовите, не пугайте первокурсников моим именем. И — особенно — не подсылайте Филча. Сириус тут же приподнял бровь, с показной подозрительностью. — Что это за секретный поход без нас, мистер Люпин? Только не говори, что решил вновь перечитать «Историю Хогвартса» при свечах. — Или ты идёшь на романтическое свидание с книгой? — вставил Питер, не поднимая глаз от своей неудавшейся стирки. Римус фыркнул и, словно нехотя, пожал плечами: — Нет. Сегодня я иду… с Шарлоттой. В комнате повисла напряжённая тишина. Казалось, даже ветер за окном остановился на миг. — С Шарлоттой Ивинг?! — Сириус оттолкнулся от шкафа, прижав руку к сердцу, как будто его поразило заклинание. — Лунатик влюблён! Кто бы мог подумать! Люпин, ты упал с мётлы? Ты ел что-то из её рук? — Мы должны это отпраздновать! — воскликнул Питер, хлопнув себя по коленям. — Где мой праздничный пудинг?! У нас всегда был повод для пудинга! — Вы оба незрелые, — буркнул Джеймс, поднимаясь на ноги и уже поправляя воротник. — Люпин, надеюсь, у тебя хватит ума не опоздать на прогулку из-за этих двоих. Или тебе понадобятся защитные чары от идиотизма? Голос его звучал спокойно, даже немного насмешливо. В нём не дрожала ни одна нотка из тех, что звучали ночью, среди теней и исповедей. Он снова был тем самым Джеймсом Поттером — подтянутым, собранным, уверенным. Маска снова была на месте. Но Сириус всё равно видел: взгляд его на мгновение метнулся к окну. Он знал, что Джеймс думал о том, кого может встретить внизу. В общей гостиной. На лестнице. Где угодно. Элора. Сестра, которая когда-то стояла на краю страха и магии. Сестра, которую он не мог забыть. И не мог простить себе. — Так что, — протянул Сириус, пряча ухмылку, — тебе принести цветы, Римус? Или сразу заказывать балладу? «О Шарлотта, звезда всех зелёных лугов…» — Я вас прокляну, — пригрозил Римус, натягивая шарф. — И тебя, Блэк. Особенно тебя. — Проклятья не действуют на настоящую любовь, — с улыбкой объявил Сириус и театрально упал на кровать. — Можешь попробовать. Смех наполнил комнату. Настоящий, живой, искренний. На мгновение стало легко. Почти. Почти — потому что за всей этой весёлостью Джеймс стоял у зеркала, машинально приглаживая волосы и не встречаясь с собственным отражением. Скоро он выйдет в коридор, пройдёт мимо перил, где, возможно, будет стоять Элора. Возможно, с книгой. Возможно, одна. Она взглянет на него. Или не взглянет. Он не посмотрит в ответ. Потому что всё, вроде бы, по-прежнему. Но совсем не так. И Сириус, сидя на краю кровати и наблюдая за своим лучшим другом, впервые почувствовал, как опасно глубоко Джеймс прячет свои страхи. И как крепко они держат его изнутри.

***

Солнце давно спряталось за горами, оставив небо в лёгком янтарном послевкусии. Краски дня истончались, растворяясь в вечернем сумраке, и мир словно замирал, сделав вдох. Лишь редкие огоньки факелов мерцали в коридорах Хогвартса, отражаясь в витражных окнах. Замок начинал укутываться в ночную тишину, как в плотное одеяло. Внутри уже зажигались люстры и свечи, но на улице царило особенное спокойствие. Во дворе было тихо. Лишь шуршание опавших листьев, ускользающий шелест позднего ветра и далёкие голоса с внутреннего двора напоминали, что день ещё окончательно не угас. Чёрное озеро лежало неподвижно, как зеркало, отражая небо, в котором медленно выплывала луна, пока ещё неяркая, будто стесняющаяся своего появления. Римус Люпин стоял у старого дуба на склоне, спускающемся к воде. Его фигура казалась тонкой и немного одинокой на фоне размытых очертаний леса. Он то сцеплял пальцы за спиной, то теребил край мантии, будто проверяя, всё ли с ней в порядке, хотя знал — всё идеально. Просто нужно было чем-то занять руки. Он был спокоен. Почти. Он просто ждал. И, может быть, немного надеялся. И вот — она. Шарлотта. Словно часть самой осени: светлая накидка развевается на ветру, золотистые локоны мягко спадают на плечи, а глаза сияют в полутьме. В её походке — лёгкость, а в улыбке — уверенность, с которой она могла бы заставить любое сердце забиться чуть быстрее. — Ты пришёл первым, — сказала она, подходя ближе. — Это плюс в твою пользу. — Я же пунктуальный, — отозвался он, чуть улыбнувшись. — И вообще, нельзя заставлять даму ждать. — А если бы я не пришла? Он пожал плечами, но взгляд его был серьёзен. — Подождал бы ещё. До утра, если надо. Шарлотта посмотрела на него немного удивлённо, потом мягко улыбнулась. — Это… романтично. Почти по-рыцарски. — Я репетировал весь день, — усмехнулся Римус. — Даже хотел захватить плащ и бросить его тебе под ноги, но не нашёл подходящего. Она фыркнула, взяла его за локоть и потянула вперёд. — Пошли. Пока ты не принёс мне ещё и розу. — А ты хотела бы? — Розу? — Она задумалась. — Не знаю. Наверное. Но не сейчас. Сейчас мне хочется просто… идти. Без лишних ожиданий. И они пошли. Вдоль озера, туда, где камни уже покрывались тонкой изморозью, а лунный свет ложился на воду серебряной вуалью. Их шаги звучали глухо на мокрой земле, шуршали в листьях. Ветер стих. Воздух был чистый, почти прозрачный, и в нём витал запах земли, травы, прудовой влаги и чего-то неуловимо волшебного. — Я нечасто гуляю вот так, — признался Римус спустя несколько минут тишины. — Обычно читаю или… просто не выхожу. Слишком много людей, шума. — А тут — нет, — кивнула Шарлотта. — Только озеро, тень, и я. Немного терпимо? — Более чем. Она слегка коснулась его плеча. — Спасибо, что позвал. Он чуть покачал головой. — Это я должен говорить «спасибо». Я вообще долго думал… стоит ли. Ты всегда кажешься… такой яркой, живой. А я — ну, ты знаешь. Книги, библиотека, лунные циклы. — А ты не думал, что это и привлекает? — спросила она. — Что не всем хочется только фейерверков и громких слов? Римус остановился, повернулся к ней. — Но ты ведь могла бы выбрать кого угодно. Сириус бы, наверное, сочинил тебе балладу. Питер бы таскал конфеты. Джеймс… он бы, наверное, наложил чары, чтобы небо превратилось в светящееся послание. — А ты — просто пришёл. — Она посмотрела на него серьёзно. — Без пафоса. Просто. И знаешь — это куда важнее. Мне это и нужно. Правда. Он слегка растерялся. — Я… рад. Они подошли к низкой каменной скамье, частично скрытой под виноградной аркой. Листья уже пожелтели, и на них серебрилась роса. Шарлотта сняла шарф и расстелила его, села, потянула Римуса за рукав. — Садись. Мне холодно, но ты греешь. Он сел рядом, осторожно, будто боялся потревожить магию момента. — Ты правда хотела этой прогулки? — вдруг спросил он. — Или просто… из вежливости? — Глупенький. — Она улыбнулась. — Я же не из тех, кто делает что-то из вежливости. Я хотела. Потому что с тобой спокойно. Потому что я могу молчать — и ты поймёшь. А если заговорю — ты выслушаешь. — Мне страшно, — сказал он неожиданно. — Страшно сделать что-то не так. Я боюсь, что испорчу всё. Что между нами уже есть. Шарлотта кивнула. — Мне тоже страшно. Но ещё страшнее — не попробовать. Ты мне дорог, Римус. И если ты когда-нибудь оступишься — я не отвернусь. Просто возьму тебя за руку. Он смотрел на неё с лёгкой дрожью в груди. Она — настоящая, искренняя — казалась невозможной. — Ты всегда говоришь такие вещи, как будто читаешь их с небес, — прошептал он. — А ты слушаешь так, будто каждый раз тебе открывают тайну мира. Он улыбнулся. И впервые — легко, искренне, без тени сомнений. — Тогда, может, нам стоит чаще вот так гулять? — Только если будешь носить шарф, — засмеялась она. — Ты ужасно мерзлявый. — Согласен. Но ради тебя — даже двойной надену. Они сидели долго, рядом, почти касаясь плечами. Ветер заигрывал с концами её шарфа, листья медленно кружились в воздухе. Луна поднялась выше, и ночь накрыла мир мягким серебром. Но в этом тихом свете, в тишине и близости, не было ни холода, ни страха. Только ожидание чего-то нового. И, может быть, очень важного.

***

В комнате мародёров царила уже почти ночная тишина. Стены будто выдохнули — после суеты дня, после разговоров, после смеха и шума, который обычно не стихал до глубокой ночи. Вещи были раскиданы по креслам, как после маленькой бури, в которой каждый оставил что-то своё: шарф, закладку, начатое письмо. Из приоткрытого окна тянул прохладный ветер — не холодный, а скорее бодрящий, с запахом далёких листьев и мокрого камня, как будто сам замок дышал им в такт. Сириус и Питер, уютно развалившись каждый на своём месте, спорили. Вернее, Сириус спорил, жестикулируя, подбрасывая подушку, задевая ботинок Джеймса, а Питер вставлял встревоженные, но воодушевлённые реплики. Речь шла, как ни странно, о том, кого бы предпочтительнее встретить в тёмной пещере: морскую гарпию или экзамен по прорицаниям. — Гарпия, — настаивал Сириус. — По крайней мере, она понятна. Она страшная, крылатая и ест тебя. Всё ясно и честно. — А на прорицаниях тебя едят изнутри! — парировал Питер, размахивая учебником. — Ты никогда не знаешь, в какой момент окажется, что ты умрёшь во сне от гигантской слизи! Джеймс сидел у окна, опираясь подбородком на ладонь. Он был уже в пижаме, с растрёпанными волосами, но не спешил ложиться. Его глаза блуждали по небу — где за тонкими облаками просвечивали звёзды, одна за другой вспыхивая на холодном бархате. Он выглядел отстранённым, почти спокойным, хотя в нём, как всегда, что-то тихо кипело внутри. Когда дверь мягко скрипнула, открываясь, разговор прервался. Все трое обернулись. — О, возвратился наш Ромео, — вскинулся Сириус, приподнимаясь с кресла и театрально зажимая сердце. — Как прошла великая прогулка с Шарлоттой Сияющей? Под дубами, под луной, под обаянием твоей скромной личности? — Сколько поцелуев? — тут же подхватил Питер, хихикая. — Точно больше, чем шагов? Или хотя бы больше, чем вздохов? Римус вошёл в комнату тихо, как всегда. На нём всё ещё была мантия, чуть припорошенная у подола прилипшими крошками сухих листьев. Он снял шарф и повесил его на спинку стула, медленно — будто смаковал саму тишину. В глазах его светилось что-то новое: не вспышка, а лёгкое, устойчивое сияние. Он вытирал руки о подол, будто ещё чувствовал осенний ветер на пальцах, а на губах играла едва заметная улыбка. — Всё прошло… — он взглянул на них и чуть усмехнулся. — Хорошо. — Хорошо? — фальшиво возмутился Сириус, поднимаясь в полный рост. — Только хорошо? Мы тут уже морально приготовились к эпопее, к рассказу о трепетных прикосновениях и душевных откровениях! А ты приходишь и говоришь — “хорошо”? — Вам нужны сказки, — спокойно отозвался Римус, опускаясь на край своей кровати. — А у меня была тишина. Озеро. Немного осеннего воздуха. И разговоры. Без лишнего. Это было… по-настоящему. В комнате стало чуть тише. Даже ветер будто стих за окном, прислушиваясь. Джеймс, не отрываясь от окна, наконец обернулся. Его лицо смягчилось. Он улыбнулся. Легко. Не шутливо и не через силу, а так, как будто впервые за день разрешил себе это. — Ты счастлив? — спросил он. Просто. Без поддёвки, без шутки. Римус посмотрел на него. И на секунду будто задумался — не над вопросом, а над тем, как легко было на него ответить. — Да. Думаю, да, — сказал он. Сириус фыркнул и снова рухнул в кресло, вытянув ноги. — Ну вот. Двое влюблённые по уши, Питер, у тебя ничего не намечается? А то мне кажется, я один держу мародёрский фронт, пока вы все уходите в романтическое подполье. — Не волнуйся, Сириус, — подмигнул Питер, — мы скоро тебя выгоним из клуба одиночек. Примешь, как миленький, свою порцию чувств и трепета. — Только попробуй! — огрызнулся Сириус, но беззлобно. — Я буду сопротивляться, пока не упаду в обморок от пафоса. Все рассмеялись. Смех разлился по комнате, тёплый, как чашка какао в морозный вечер. Он вплёлся в стены, в ковры, в старый потрёпанный диван, который служил одновременно и креслом, и столом, и крепостью во время подушечных войн. Римус откинулся назад. Он чувствовал, как усталость постепенно ложится на плечи, но в ней не было тяжести. Он был уставшим по-доброму — как после долгой дороги, в которой не потерялся, а нашёл. В нём не было тревоги. Не было страха. Только это мягкое, светлое послевкусие вечера, слов, взгляда, той самой паузы, когда не нужно говорить вслух, чтобы быть понятым. — Спасибо, — вдруг сказал он. Тихо, почти шёпотом. — За что? — спросил Джеймс, слегка удивлённо. Римус взглянул на них всех — один за другим. На Сириуса, который зевал, обняв подушку. На Питера, копошащегося в своей тетради. На Джеймса, всё ещё сидящего у окна, с растрёпанными волосами и чуть задумчивым лицом. — За то, что вы… есть. И не задаёте лишних вопросов. Или задаёте — но с тем видом, будто всё равно примете любой ответ. — А если бы ты вернулся после отбоя, — протянул Сириус, — вот тогда бы мы устроили допрос с пристрастием. Но ты же у нас — гордость и моральный компас. Хотя теперь, похоже, и ты сломался… — Не сломался, — сказал Римус. — Просто позволил себе быть счастливым. — Вот это уже пафос, — усмехнулся Сириус, прикрывая глаза. И всё снова растворилось в привычном уютном шуме их комнаты. Где-то за стеной залаяла собака — настоящая, или привидение, никто уже не знал. Листья за окном шептали свою ночную песню. А Хогвартс засыпал. Спокойно. Надёжно. Потому что в этой башне — четыре сердца, связанных навсегда. И это было важнее любого пророчества.