Часть 2

Настанет день и выйдет солнце. На моей улице снова зацветут розы, пионы, герберы. Я снова буду купаться в любви близких и стану любимым ребенком своего дома. А пока, я ходила на цыпочках и задерживала дыхание всякий раз, когда проходила мимо мужчин своего семейства. Особенно перед отцом - выдерживать его тяжелый взгляд труднее всего. Будто все тело наливается раскаленным свинцом и застывает на холодном воздухе северного полюса. Мне хочется взорваться горячими слезами, но я не могу. Никто не погладит меня по голове, не пожалеет, тем более не успокоит. Поэтому я просто держала все это в себе - эмоции находили выход только на холсте. Творческий уголок моей комнаты был полностью залит красной, коричневой, черной и болотно-зеленой краской. Меня не волновало, что кремовые обои испачкались вонючей химией, а еще я заменила тонкие натуральные кисти на жесткие макловицы. Рисовала я уже на хлопке - натягивала ее на большой мольберт и безжалостно хлестала белое полотно щеткой. Каждый раз получался недо-квадрат Малевича говном. Только это меня не расстраивает - я уже не стремлюсь ни к красоте, ни к глубине, ни к самому искусству. Просто сырые эмоции девушки, которая жестоко расплатилась за свою любовь к парню, в котором она искала принца. — Роузи,— я подпрыгиваю на месте, когда сзади слышится, как меня зовет мама. — К тебе Мишель пришла. — Щас, спущусь,— я оставляю грязную щетку на крышке банки с краской и вытираю пальцы о свою домашнюю футболку. С тех пор, как мне запретили учиться и выступать в труппе, на личной жизни крест поставлен полностью. Мне поставили запрет даже на встречу с подругами, однокурсницами. Благо, что Мишель была достаточно добра и заносила мне материалы по курсам раз в несколько дней, чтобы я не отставала. В моей душе все еще таилась надежда, что родители запросили у университета академический отпуск, а не подписали бумаги об отчислении. Лишить меня возможности учиться - слишком даже для них. «Ты потеряла свою возможность получить образование ровно в ту секунду, когда решила раздвинуть ноги на камеру. Умные девушки так не делают»,— я прекрасно могла услышать унижающий тон в голосе отца. Мишель ждала меня на патио со стороны кухни - я вышла к ней не в самом лучше виде. С грязными волосами, собранными в хвост еще два дня назад, в пропахшей потом пижаме и зеленых кроксах я больше походила на женщину в декрете, чем молодую девушку под домашним арестом. — Боже, ты так красиво выглядишь,— говорю я, сразу замечая ее романтичный макияж и заколки с вишенками. Не могу вспомнить, когда я в последний раз красилась и укладывала волосы. Это было свойственно старой Роузи, которая изучала кино-культуру, играла в театре и не разочаровывала родителей. — Я скучала-а-а! — Я тоже, малышка,— Мишель обхватывает меня тонкими ручками и крепко обнимает. — Я воняю. — Мне все равно,— девушка сжимает меня сильнее, и я шумно выдыхаю воздух из легких. — Долго ты еще просидишь? — Пока мир, ну или хотя бы моя родня не забудет о порно, на котором меня лишают девственности,— я звучу гораздо радостнее, чем должна, и Мишель колет меня в бок своим острым локтем. Она сама еле сдерживает смех, и возможно, чувствует вину за это. В этом нет ничего такого - я точно знаю, что она искренне переживает за меня. — Это же правда! Не видать мне жизни, пока в мире существует хоть один человек, помнящий какие трусы я носила в свой первый раз. — Может мне найти Трея и разрезать его на куски? — Уверена, люди папы отправили его в больницу,— я смахиваю рукой и оглядываюсь по сторонам, проверяя, есть ли кто поблизости. Двор кажется пустым, два человека в костюмах стоят на периметре, но это все равно далеко, чтобы они слышали нас. — Миша, у меня есть просьба. — Что? Конечно, я все сделаю. — Оставь мне свой телефон. Пожалу-у-у-уйста,— я складываю ладони вместе и жалобно выпячиваю нижнюю губу. — Я не пользовалась инстаграмом целую вечность! У нас теперь даже домашнего телефона нет. — Сейчас, я уберу пароль,— подруга достает телефон из большой сумки и роется в настройках. — Пользуйся сколько хочешь, я могу купить новый. — Миша-а-а, ты не представляешь, как я благодарна! Я в долгу перед тобой, и обещаю, что не буду рыться в твоих личных вещах. Родители запретили гаджеты, телефоны, чтобы я не могла связаться с внешним миром. — Девочки!— из открытых дверей кухни доносится голос мамы. Она приближается. Я прячу телефон в резинке шорт под футболкой, и мы с Мишель испуганно выпрямляемся на месте. — Вы все? Долго стоишь, Рози. Ты знаешь правила. — Да, Миша рассказывала мне критерии оценивания в проекте,— я задумчиво чешу затылок, а Мишель молча кивает головой на каждое мое слово. Мамин вид - и лицо, и напряженная стойка показывают, что она не верит мне ни на йоту, но мне пока что все равно. Я сама вдоволь страдаю, не могу нести ношу и за чувство вины из-за вранья. — Мишель, думаю тебе пора. Скоро вернется отец Роузи,— я сдерживаю недовольный вздох, но успокаиваюсь, когда подруга незаметно сжимает мою ладонь за моей спиной. — Наверное, провожать тебя не надо? — Да, я сама справлюсь,— подруга одаривает меня еще одним теплым взглядом, в котором нет и намека на обиду, и исчезает за поворотом дома. — Благодаря твоей доброте, от меня все друзья отвернутся. — Благодаря твоей порядочности, мы станем следующими Кардашьянами. — Боже, я просто девчонка. Все девчонки занимаются сексом,— мне удается сдержать ровный тон, но тяжелое дыхание выдает кипящий гнев. Я вихрем прохожу мимо мамы, раздувая в сторону ее идеальные, выкрашенные в черный, локоны. — Трахалась бы без камеры! Истеричный визг женщины режет мне слух, и я застываю на полпути. Чуть постояв, я продолжаю идти вслепую, когда густая пелена слез застилает мне глаза. Картина интерьера перемешивается в одно бежево-коричневое пятно, я шагаю к себе в комнату по памяти. Только захлопнув дверь за собой, я позволяю слезам вылиться наружу. Я ненавижу себя, ненавижу Трея, ненавижу тот злосчастный день, когда я согласилась провести с ним выходные. Ненавижу даже время, в котором родилась - почему у нас невозможно полностью и с концами удалить информацию в интернете? Ненавижу родителей, которым репутация важнее моего счастья. Это нечестно. Каждый день миллион девушек занимаются сексом, кто-то делает это на камеру и получает за это деньги. Мой первый раз обернулся позором, разочарованием всей семьи, расставанием и крахом моей размеренной жизни. Я прижимаю пуховую подушку к лицу и заглушаю ею свои крики. Это продолжается несколько минут, пока горло не болит и не начинает хрипеть. На наволочке остается след от зубов и липких слюней. Телефон выскальзывает из под шорт и громко бьется об пол. Я тут же поднимаю его и прячусь в ванной. Спасибо, что хоть толчок и душевая у меня были личные. На моей двери убрали замок, лишив меня базового права на неприкосновенность. По памяти я набираю пароль от вай-фая и сразу же проверяю свои социальные сети. За две с половиной недели я получила по несколько сообщений от шестьдесят четырех с разных аккаунтов. Половина была от знакомых, в основном девочки, а другая половина от незнакомых мужчин. @mia.starlight_02: “Роузи, привет! Как ты? Слышала новости о тебе, надеюсь, у тебя всё хорошо. Этот парень просто мерзавец! Если соберешься забросать его дом какашками, позови меня” @jackvortex_92: “Отличная задница! Так бы и трахал сутками напролет” В целом, сообщения в директе делились на две большие группы - поддержка от знакомых девушек и развратные сообщения от незнакомых мужчин. Хотя, мой взгляд цепляется за знакомый ник в инстаграме, который принадлежит одному парню из труппы, в которой я выступаю. Выступала. @loganwilde_99: “Хей, видел, что ты стала популярной. Я могу дать тебе гораздо больше, чем этот волосатый тип. Может, увидимся на днях?” Сообщение было отправлено три дня после того, как мое порно разлетелось по всем официальным и неофициальным сайтам. Трей не был знаком ни с кем из моей труппы, ему это даже не было интересно. Откуда он узнал про видео? Логическое, вполне реалистичное объяснение вспыхивает яркой лампочкой сразу же - было даже странно, что я не подумала об этом раньше. Я запотела. Лоб, шея, ладони становятся липкими и горячими. Руки дрожат над клавиатурой, когда я печатаю свое имя в поисковике Сафари. “Сливковое хоум-видео: любимица Калифорнии, дочь Стивена Кавендиша, раскрывается перед миром в новых позициях!” — к горлу подступает то ли ком, то ли вся еда, которую я ела на этой неделе. Мне хочется перерезать глотку Джеймсу Мэйврику, который написал эту ужасную, отвратительную статью. Каждое предложение нагло показывает, какое удовольствие принес мой позор журналисту. Я не стала даже смотреть на другие заголовки. Спрятав телефон в нижнем ящике, я выхожу в спальню и обессиленно падаю на диван. Может, запрет на телефон был хорошей идеей - отрицать реальность проще, когда ты о ней ничего не знаешь. Теперь, мне известно, что мое видео посмотрели, хотя бы, все жители Лонг-Бич. Чисто из гражданского интереса. Если мой отец был так же известен, как о нем говорили медиа, у моего “сливкового хоум-видео” есть потенциал выйти в ТОП-10, по крайней мере, месяца. Я не замечаю, как меня клонит в сон. Натяжной потолок с дизайнерской люстрой начинает двоится, затем троится, пока перед глазами не застывает темнота. Шершавая, сухая рука гладит меня по щеке - я чувствую, нет, знаю, что это отец. В комнате выключен свет, но за рабочим столом работает светодиодная лампа, слабо освещая пространство. Разлепив веки, я вижу почти ласковое лицо папы. Все равно, ни сумерки, ни мое плохое зрение не могут спрятать разочарования, которое таится в глазах родителя. Оно, как медленный огонь - может он и не сильный, но горит долго. Я бы отдала все, чтобы он смотрел на меня, как раньше. Чтобы стать в его глазах той же ценной дочкой, какой я всегда была. — Папа,— мой голос дрожит, слово звучит, как писк мышки. Скрипучий, тихий, жалобный. Я начинаю плакать безудержно, заливая слезами горячую ладонь папы, которую он мягко уложил на моем лице. Прижимаюсь к ней ближе и впитываю в себя все тепло, которое могу получить от этого момента. Кто знает, может он прощается со мной, прежде чем засадить пулю мне в голову. Если так, это будет самая уродливая смерть в мире - я не принимала душ несколько дней, я пропахла запахом пота, мочи, краски и перхоти, а теперь мои глаза, нос и губы опухли от слез. — Прости, папа… Прости… Я больше не буду. Обещаю тебе. — Знаю, детка,— мое сердце пропускает один удар и замирает. Кровь перестала бегать по венам, я задерживаю дыхание и приступ икоты. Последнее больное отзывается в груди, но мне наплевать. Мой папа, папочка назвал меня ласковым словом впервые, с тех пор как вычеркнул меня из своей жизни. — Я не позволю тебе снова ошибиться. — Что… что это значит? — Я тебя люблю, доча. Ты даже не представляешь насколько,— вторая рука гладит меня по волосам и мягко проходится по мокрой щеке. Семена начинают прорастать из мягкой почвы, и мне хочется заключить отца в объятия. — Я никого не смогу любить больше, чем тебя. Мое сердце не в моей груди, а тут,— он тычет указательным пальцем на вышивку логотипа на моей футболке. — Именно поэтому я не позволю каким-то отморозкам сделать тебе больно. Я это исправлю. — Что? Нет, папа, о чем ты говоришь?— я выпрямляюсь на месте и качаю головой. Он… он же не мог говорит об убийстве? Прошу, нет. Одно дело - избить. Трей больше чем заслуживал этого. Но… убийство. — Ты же не собираешься убивать Трея? — Не смей произносить поганое имя этого ублюдка,— папа закрывает мне рот рукой и прижимается своим лбом к моему. — Он тебя больше никогда не потревожит,— он целует меня в лоб, в висок, затем в другой висок, в кончик носа, подбородок. С мягкой нежностью, посыпанной тоской - как сливочное мороженое с соленой, ореховой посыпкой. — Пап,— мой голос снова начинает дрожать. Я не знаю, как мне понимать его слова. “Никогда”, потому что его больше нет в живых или “никогда”, потому что он отправил его куда-то в Ашхабад? Боже, я готова взорваться - моя голова болит от слез и отеков, и кружится от всех этих эмоций. — Доча, я тебя люблю, но, пожалуйста, прими душ,— папа отстраняется от моего лица. Я улыбаюсь, вглядываясь в его глаза - тоска в ней не исчезла, но теплоты гораздо больше. Шумно выдохнув, я смеюсь и прижимаюсь головой в плечо папы. От него всегда пахнет порошком и парфюмом, напоминающим море, ветер и ракушки, чем бы они на пахли. Я подумаю о Трее завтра. Сейчас мне хочется порадоваться своему примирению с папой.