Глава 5. Ожидания

      — Полгода назад, когда я плакала из-за отказа Дайки-сенсея в тренировках, Сатору-сама проходил мимо и, чтобы я перестала плакать, поделился со мной моти, — Кико возбужденно болтала босыми ногами на краю террасы. Её щеки забавно надулись от гордости. — А еще! А еще он погладил меня по голове и сказал, что все они… — она заговорщически наклонилась к Деми, понизив голос до едва слышного шепота. — Мудаки!       Лист, который Деми задумчиво вертела в пальцах, замер. Хватка чуть ослабла. Она медленно повернула голову к сияющей Кико.       — Му… даки? — недоверчиво переспросила она, пробуя незнакомое, резкое слово на вкус.       — Ага! Именно так! Мудаки! — Кико кивнула с видом знатока. — Но, когда я была совсем маленькая, я очень боялась Сатору-сама… — её голос стал тише, задумчивее, и она принялась теребить бантик на своем кимоно. — Мама и папа всегда говорили, что он очень сильный, самый-самый сильный во всем мире и что он точно будет будущим главой клана. Но я все равно ужасно боялась. Он так страшно иногда смотрел, и глаза у него так ярко светились… поэтому я даже радовалась, что Сатору-сама почти не обращал на меня внимания. Я всегда думала, что, если он на меня по-настоящему посмотрит, я от страха точно описаюсь, — Кико хихикнула в кулачок. — Но сейчас все совсем не так… Я его больше не боюсь, совсем! И теперь я знаю, что глаза у него светятся из-за его техники и что он на самом деле не злой, вообще ни капельки не злой. Это только так кажется. А знаешь, почему так кажется, сестренка?       Деми медленно выпустила из рук уже полностью изменившийся ярко-алый лист. Тот, качнувшись на легком вечернем ветерке, красным пятном приземлился на тёмную, влажную землю у её ног.       — Почему?       — Потому что, — Кико снова заговорщически придвинулась почти вплотную, её голос упал до едва различимого шепота, словно она выдавала величайшую и самую охраняемую тайну клана Годжо, — как и у меня, у него совсем нет друзей.

━━━━━━༻🍁༺━━━━━━

Конец ноября 2001 г.       Живя в Лондоне, Деми с ранних лет готовили к участи быть светской леди и будущей супругой отпрыска аристократической семьи Грейвс. Поэтому в первую очередь её обучали показному терпению и безукоризненному послушанию — в особенности, когда это касалось её так называемого жениха. И Деми, выросшая в корсете этих правил и законов, поначалу не видела в этом ничего странного или унизительного. Ей даже казалось, что это было правильно — женщина под надёжной защитой сильного мужчины. Удел слабого пола представлялся ей тогда простым и понятным: быть изящной, уступать с улыбкой, скрывать острый ум, когда того требовали обстоятельства. Но многие её детские принципы и наивные верования безжалостно разбились о жестокие, неприкрытые реалии клана Годжо, в котором, как оказалось, никому не было ни малейшего дела до её пола, происхождения или хрупкости. Первое же утешительное утверждение, что мужчины — защитники, а не агрессоры, дало глубокую трещину уже на первых изматывающих тренировках с другими мальчиками клана, а окончательно рассыпалось в прах, когда её постоянным, изо дня в день становящимся всё более невыносимым противником по спаррингу стал Сатору. Именно тогда Деми с болезненной, режущей ясностью осознала, что даже близнецы Сору и Рику, до тошноты несносный Кацуо и Казуки, хоть и не упускали возможности поиздеваться над ней и продемонстрировать своё неоспоримое превосходство, всё же подсознательно видели в ней девочку, которую им было по-настояшему неприятно бить. Не от высокой морали или внезапно проснувшегося благородства, а потому что они просто не видели в этом никакого практического смысла. К её собственному удивлению, придерживались они того же мнения: женщины не созданы для боя.       Другое дело Сатору. Ему было не до приличий, разницы в силе, её слёз, безвольно катившихся по щекам. А плакала она отчаянно, навзрыд и много, кажется, даже больше за несколько недель с ним, чем за все предыдущие три месяца тягостного пребывания в клане. Ей не нравилось, что предательские слёзы бесконтрольно лились, смешиваясь с багровыми, пульсирующими кровоподтёками на скулах или алой, солоноватой кровью, упрямо текущей из разбитого носа. Ненавидела возвращаться в гостевой дом с уродливыми бурыми, запёкшимися пятнами на белоснежных рукавах верха кейкоги. Порой, в особенно тяжёлые моменты, ей казалось, что и самого Сатору она ненавидела. Но он всё равно приходил. Каждый божий день. Не важно, была ли она в кимоно, в пижаме, вышла ли она только что из горячей ванной, укутанная в банный халат, пыталась ли её спасти от этой жестокой, неотвратимой участи взволнованная Анна, он всё равно утаскивал её в додзё или тренировочное поле. И всё время повторял, что она сильная, что она должна быть сильнее, а потом спустя мгновение с издевательской, кривой усмешкой снова называл слабачкой, когда ей вновь не удавалось правильно применить какой-нибудь элементарный приём или увернуться от его молниеносной, почти невидимой атаки.       — Если тебя ударили — ты автоматически продула, — отчеканил Сатору, резко присев на корточки прямо перед ней. — Научись уже ускорять себя, ну же, — он нетерпеливо цокнул языком. — Ты же умеешь в обратную технику, инстинктивно её используешь, я видел. В чём тогда проблема по тому же самому принципу распределить по телу только негативную энергию, чтобы двигаться быстрее, а не ползать, как черепаха? Я уже сто раз объяснял, что все твои дурацкие техники сидят тут, — он без малейшего стеснения ткнул своим длинным пальцем ей в висок, — в правом полушарии мозга, если он у тебя там вообще есть, конечно. А проклятая энергия распределяется отсюда, — последовал ещё один, на этот раз довольно болезненный, тычок в солнечное сплетение. — Ты никогда не сможешь освоить даже простейшие основы тайдзюцу, если не научишься её нормально контролировать и моментально раскидывать по всему телу, а не тратить всё только на жалкое залечивание бесконечных синяков.       — Хоть чего-то у меня бесконечно, — проворчала Деми.       И так последние недели нескончаемым, изматывающим конвейером: жестокий, почти показательный спарринг, короткая, полная едкого сарказма лекция от Сатору и крошечный, украденный у безжалостного времени перерыв на то, чтобы беззвучно давиться слезами.       — Нет, так ничего не получится, — Сатору с досадой рухнул на татами рядом с ней и, запрокинув голову, уставился в высокий деревянный потолок. — Ты даже не пытаешься.       Кровь, смешавшаяся с потом, неприятно размазалась по щеке, когда Деми попыталась её неловко стереть дрожащим рукавом тренировочной рубашки. В голове стоял гул, а при взгляде на окна в додзё она видела расплывающиеся решётки.       — Ты что, стремишься стать идеальной отбивной? Уворачиваться надо быстрее, — он взъерошил свои и без того растрёпанные, влажные от пота волосы, и несколько светлых прядок отлипли ото лба. — Если не хочешь больше тренироваться — так и скажи об этом старикам, тебя сразу же отправят домой, к мамочке. Клану такие бесполезные и ноющие создания, как ты, совершенно не нужны.       — Я хочу… — едва шевеля губами, ответила Деми. В уголке рта саднила свежая рана — очередное болезненное доказательство того, что в бою она двигалась как неповоротливый, неуклюжий тюлень, а не как быстрая, изящная лань. — Ты бьёшь и бьёшь… Я не успеваю за тобой. Мне не нравится это всё… Я очень-очень сильно устала… Я хочу домой…       От его короткого, презрительного фырканья ей стало ещё более неуютно и холодно.       — Опять реветь собралась? Ну, тогда не тренируйся, — он буквально впился в неё своим тяжёлым, презрительным взглядом. — И не смей потом ныть, что это я тебя заставляю. Если бы действительно не хотела, то даже не пыталась бы что-то делать. Могла бы просто лечь на пол и не двигаться. Не в моём стиле бить лежачих.       Глаза нестерпимо защипало от подступившей обиды и бессилия.       — Мама сказала, что, когда я стану сильной, обязательно вернусь домой.       — Ну коне-е-ечно, — язвительно протянул Сатору, демонстративно закатив глаза. — Снова несёшь эту чушь? Тебя просто бросили здесь, смирись уже с этим фактом.       — Это неправда!       — Правда. Хочешь дальше ныть и верить в сказки — да пожалуйста. Мне абсолютно всё равно. Но ты, — он пренебрежительно махнул рукой на её поникшую фигуру, — теперь часть этого клана, нравится тебе это или нет, и лучше бы тебе стать сильной как можно быстрее, пока тебя окончательно не сожрали другие.       Деми зажмурилась изо всех сил и плотно закрыла уши ладонями, отчаянно не желая слушать горькие, но очевидные вещи. Но даже так назойливый, требовательный шёпот в голове не утихал ни на секунду. Он всё твердил: «Ты станешь сильной… Защитишь себя и нас…»       Голос, принадлежавший собственной матери. И слова, сказанные когда-то давно, словно в другой, почти забытой жизни, теперь преследовали её неотступно, звучали в ушах, как издевательский, монотонный перезвон тяжёлых похоронных колоколов. Тех самых, что она впервые услышала в десять лет, стоя у холодной, идеально ровной мраморной плиты с именем её бабушки — Лилит Стэнхоуп. Единственное, что выдавало истинное, отчаянное состояние Деми, единственное, на что она ещё имела право в мире, где больше не было той, кто дарила искреннее тепло и была на неё похожа, — это мелкая, почти незаметная дрожь, упрямо сотрясавшая всё её тело. Проявит слабость — мать одёрнет ледяным, уничтожающим презрением. Проявит показную, неестественную сдержанность — никогда не сможет забыть горечь собственного вынужденного молчания. Выбор без выбора, вечная, ненавистная клетка из страха и долга.       Почему просто нельзя быть собой? Вот такой, какая она есть. Зачем ей быть сильной?       Всё в ней ныло. Мышцы, ссадины, уязвлённое самолюбие…       Деми медленно вдыхала, отсчитывая восемь секунд, как учила её бабушка, когда техника впервые проявилась в пятилетнем возрасте. Тогда, к чему бы она не прикасалась, всё состаривалось, потрескивало, обращалось в пыль — маленькие случайные вероятности, которых не выбирали и которые нельзя было обратить без положительной энергии. Такое слабое, небоеспособное применение техники, но, если не знать, что на живых оно не действует…       Шесть… Семь…       Может, зря она рассказала об этом Сатору, он тогда её не трогал бы…       Восемь…       Тёплая волна проклятой энергии мягко прошлась по её усталым, ноющим плечам, коснулась напряжённой шеи, щёки обдало приятным, успокаивающим жаром, и пульсирующая боль в разбитой губе и ноющем от удара носу начала медленно отступать. Но на место боли пришла ощутимая слабость — энергия была на исходе. Ещё один удар, и она уже точно не сможет себя залечить.       Отсчитав ещё восемь секунд, Деми выдохнула. С огромным трудом открыла отяжелевшие от слёз веки и едва не поперхнулась воздухом от удивления: сощуренные ярко-голубые глаза были в нескольких сантиметрах от её карих.       — Ты что делаешь? — прошептала она растерянно.       Сатору её проигнорировал.       Всем своим существом Деми чувствовала его внимательный, изучающий взгляд, медленно скользивший по её лицу, но не отшатнулась, ведомая любопытством таким явно навязчивым и бесцеремонным действием. Ощущение было точь-в-точь как на приёме у очень дотошного, немногословного врача, который молча, без единого слова, пытался выяснить глубинную причину её недомогания.       — И правда веснушки.       Сатору откинулся назад, наконец, освободив её из лап неуютного обзора. Он удобно опёрся на ладони и криво усмехнулся. Выглядел он при этом так, словно только что в одиночку, без чьей-либо помощи разгадал величайшую тайну мироздания или, по крайней мере, достал из заветной коробки последнюю, самую вкусную и желанную конфету, которой больше нигде и ни у кого на свете не было.       — Вес… нушки?       Деми моргнула.       Вспомнив, как другие обсуждали её веснушки, со шлепком накрыла лицо ладонями, оставив на виду лишь удивлённые распахнутые глаза.       — Ага, знаешь, сколько их? — Сатору согнул ногу и вальяжно закинул на неё руку. Самодовольство так и лилось из него. — Тридцать восемь.       — Правда?       От её откровенно недоверчивого тона он громко, почти издевательски фыркнул.       — Будто мне делать больше нечего, кроме как считать, сколько у тебя там этих дурацких веснушек. Вот же дура…       Его рука метнулась вперёд, ухватила кончик свисавшей с её плеча косички, дёрнула и так же молниеносно отпрянула назад. Её ладонь со свистом рассекла воздух там, где только что была его рука.       — Сам такой! — сердито ответила Деми, поправив растрёпанную после спарринга причёску.       На этот детский выпад Сатору, к её удивлению, ничего не ответил. Напротив, сел по-турецки, подтянув ткань тренировочных брюк на коленях, выпрямился и вновь внимательно, на этот раз уже без прежней ехидной насмешки, вгляделся в её обиженное, перепачканное подсохшей кровью лицо.       — Твоя энергия впервые почти на нуле, — заключил он, обведя пальцем воздух вокруг её тела. — Сколько раз ты использовала обратную технику сегодня?       — Не знаю… Много. Много на руке. Ты её почти сломал… — она выругалась себе под нос, но по медленно растянувшемуся в довольной улыбке лицу Сатору стало совершенно ясно, что он всё прекрасно услышал и, главное, понял.       — Всего-то какой-то месяц интенсивных, почти ежедневных тренировок со мной, — он с усталым, но довольным стоном сладко потянулся, закинув руки за голову, — и ты уже на японском ругаешься! А ещё жаловалась, что язык слишком сложный и непонятный.       Деми фыркнула.       Весь клан говорил на кансайском диалекте, когда она изучала Канто. Как тут не жаловаться.       — Значит, я всё-таки был прав, — Сатору задумчиво потёр подбородок пальцами, анализируя её, как экспонат в музее. — Твоя техника действительно постоянно активна, просто ты этого не замечаешь. Как только твоя энергия почти полностью иссякла, она автоматически и вырубилась. Просто и гениально.       — И что с того? — всё ещё немного обиженно пробурчала Деми, сложив руки на груди.       — И то, — невозмутимо вторил ей Сатору. — Голова не болит?       — Нет. Я же исцелилась!       — Вот оно что, — он согласно закивал, а на губах расцвела нахальная улыбка. — Совсем-совсем не болит?       — Сказала же, нет! Отстань!       Сатору звонко шлёпнул себя по лбу, словно само присутствие с ней в одной комнате ранило его эго.       — Твои мозги точно из риса. Даже Кико догнала бы быстрее.       Проведя рукой по лицу, он смерил её таким знакомым, убийственно-снисходительным взглядом, что Деми на миг всерьёз засомневалась, на одном ли языке они говорили.       Она подтянула колени к груди и обхватила их, уложив сверху подбородок. В голове царил сумбур. Колючие, обрывочные фразы Сатору, его насмешки, странные вопросы о веснушках, придирки к её энергии — всё смешалось в один гудящий, утомляющий ком. И эта головная боль, вечная, фоновая, которая была с ней всегда — и с ним тоже. Всё из-за этой дурацкой проклятой энергии…       И посреди этого внутреннего шума она вдруг замерла. Поняла, что чего-то не хватало.       — О… — изумлённый вздох сорвался с её губ. За ним раздался тихий, всезнающий смешок Сатору.       Той самой тупой, ноющей боли в висках. Той, что стала её вечной спутницей с первого дня в клане. Той, к которой она настолько привыкла, что перестала замечать, как неотъемлемую часть себя.       Её больше не было. С её исчезновением пришла оглушительная, кристальная тишина. Настолько непривычная, что казалось, будто мир лишился какого-то важного звука.       Деми резко выпрямилась.       — Это значит, что ты меня… — она медленно, почти не веря, указала на себя.       Сатору кивнул.       — Наконец-то дошло, — он чуть подался вперёд. — Я тебя вижу, Деми.       Его слова упали в оглушительную тишину. Шум ветра в бамбуковой роще, далёкое журчание реки Ходзу, даже их собственное дыхание — все звуки мира словно отступили, оставив их двоих в безмолвном вакууме. По спине Деми пробежал холодок, не имевший ничего общего с вечерней прохладой. Это было острое, почти болезненное чувство внезапной уязвимости.       Он видел.       Он всё видел.       Эту дурацкую россыпь веснушек на носу, которые она возненавидела благодаря Хине и Эри. Слишком большие, по мнению некоторых взрослых, глаза. Оттенок кожи, который считался в клане недостаточно светлым. И каждая эта деталь, каждая несовершенность, которую она не могла спрятать, как постыдный шрам, за воротником водолазки под формой, теперь была выставлена на его обозрение. Новый, бесконечный арсенал для его издёвок. Он и так был невыносим, а теперь…       Она сделала короткий испуганный вздох, уже готовая к колкости, к уничтожающей насмешке. Секунда растянулась в вечность. Но колкости не последовало. Насмешка не исказила его губы.       Он молчал. Просто смотрел на неё, и в его глазах не было ни капли привычного высокомерия. Только странное, непривычное, почти серьёзное любопытство. Он смотрел так, словно впервые видел не «гайдзин», не «ходячую катастрофу», не «рисовую башку»… а просто девочку. И эта мысль, ошеломившая в своей простоте, затмила всё остальное. Если он видел в ней девочку… может, он перестанет её так мучить? Может, тренировки станут легче? От этой крошечной, нелепой, но такой отчаянной надежды у неё перехватило дыхание.       Деми и не заметила, как страх на её лице сменился робкой надеждой, а затем восторгом. Уголки губ дрогнули и поползли вверх, расцветая в широкой, беззащитной, абсолютно глупой улыбке. И продлилась она ровно до того момента, как в глазах Сатору снова мелькнул знакомый озорной огонёк, а в голосе появилась та самая насмешка.       — Лучше закрой рот. У тебя между зубов нори застряло.       — Что? — улыбка мгновенно сползла с её лица.       — Нори, говорю, застряло. Во-о-от тут, — он постучал ногтем по верхнему ряду своих белоснежных зубов, наслаждаясь её замешательством.       Деми, глупо хлопая глазами, не сразу нашлась с ответом. Она готовилась к привычным оскорблениям, злым шуткам, которые преследовали её, но это?.. Тем не менее, когда его слова добрались до той части сознания, что отвечала за самозащиту и самооценку, её ладонь уже приземлилась на губы.       — Это неправда! — ощетинилась она. — Я чистила зубы после ужина!       — Ага, оно и видно, — Сатору скучающе зевнул, даже не удосужившись прикрыть рот, словно каждый день указывал людям о застрявшей в зубах еде.       Деми мгновение поколебалась, но проиграла своим сомнениям и метнулась к тёмному оконному стеклу. Опустив руку и приоткрыв губы, она с ужасом разглядела крошечную зелёную крапинку, предательски застрявшую между передними зубами. От смущения щеки вспыхнули, а губы сжались в тонкую, упрямую линию.       Реакция Сатору не заставила себя ждать — из его груди вырвался тихий, довольный смешок.       — Что, теперь рот вообще открывать не будешь?       Деми яростно сверкнула взглядом в его отражение.       — Да выковыряй ногтем, и всё, — буднично предложил он.       — Это неприлично! — возмущённо прошипела Деми.       Сатору качнулся назад и с громким «бам» распластался на татами, раскинув руки и ноги в стороны.       — А кто тебе что скажет? Тут никого нет. Никто не видит. — он сцепил пальцы на затылке, приоткрыл один глаз, и в его голубой радужке блеснул озорной огонёк. — Только я.       — Вот именно!       Её ногти впились в мягкую кожу ладоней. Внутри отчаянно боролись въевшиеся в подкорку правила приличия и зудящее желание избавиться от этой злосчастной точки. Она несколько раз провела языком по зубам, но упрямое зелёное пятно никуда не делось. Деми чувствовала его там так же остро, как и насмешливый взгляд Сатору в стекле.       — Ругаться тоже неприлично, но ты ведь ругаешься, — произнёс он тоном, будто и правда собрался читать ей нотации.       — Это на японском! Я не ругаюсь на английском! — запальчиво оправдалась Деми, шагнув в его сторону.       — Да я уверен, что ты и слов-то таких на английском не знаешь, — Сатору, оттолкнувшись от пола ладонями, одним плавным, текучим движением оказался на ногах. — Вы там, наверное, все говорите так: «I say, old bean, fancy a spot of tea?»       Его карикатурная имитация чопорного англичанина, держащего чашку чая, неприятно кольнула Деми. Жаль, что она не могла сломать ему этот торчащий мизинец и оторвать язык.       — Мы так не говорим! И твой английский ужасен!       — Лучше, чем твой японский, — парировал Сатору.       — Я нормально говорю по-японски!       — Ага, правда́-правда́, — высоким тоном передразнил он её. — «Идеальный» Канто. Ты уж выбери, на каком диалекте говоришь. А то из-за тебя придётся выдумывать третий.       — Но ты же тоже говоришь на кансайском… — к концу фразы голос Деми потух. Она обняла себя за пояс одной рукой, а другую поднесла к лицу, прикусив подушечку большого пальца. Пыталась вспомнить хотя бы одну ситуацию, где не понимала Сатору. Таких не было. За месяц тренировок она выучила все его любимые фразочки и ругательства, и проблем с коммуникацией у них почти не возникало. А вот другие люди… Других она поначалу совсем не понимала. Новые слова, иное произношение, да ещё и имя коверкали так, что не всегда было ясно, к ней ли обращались.       — Ты говоришь на диалекте Канто?       Сатору стряхнул с плеча несуществующую пылинку, наслаждаясь её запоздалым озарением.       — Допереть до этого спустя три месяца… — он лениво перевёл взгляд с плеча на неё. — Даже для тебя тупо.       — Я не тупая! Ты ничего не знаешь, кроме японского!       Сатору картинно засучил рукав своей рубашки и согнул руку в локте, напрягая бицепс.       — Я говорю на языке силы!       От такой демонстрации Деми скривилась, отвернула голову и прошептала в плечо тихое, презрительное: «Выпендрёжник».       — Чего ты там опять мямлишь, а? — сдёрнув рукав, Сатору спрятал руки в карманы штанов. — Спорим, ты меня даже в видеоигре не победила бы? Настолько слабая!       — Ты тоже не победил бы… — уязвлённо процедила она, но признаться, что никогда в жизни не играла в видеоигры, не решилась.       — Я? Да я всех уделаю! — он ткнул большим пальцем себе в грудь. — Даже в новой игрушке я уже профи! Хочешь проверить?       Деми промолчала, упрямо поджав губы.       — Снова играешь в молчанку? — Сатору медленно двинулся к ней, его шаги по деревянному полу додзё были абсолютно бесшумными. — Или боишься показать запасы еды между зубами? — он остановился прямо перед ней, наклонился, заглянув в её лицо с демонстративной улыбкой. — А может, ты просто играть не умеешь?       Она обхватила себя руками и обиженно отвернулась. И правда забыла про нори в зубах. Вновь провела языком по верхнему ряду. И — о, чудо! — в этот раз противная водоросль поддалась.       Прямо под её ухом Сатору щёлкнул пальцами, да так громко, что на секунду оглушил её, а эхо прокатилось по пустому залу.       — Точно! Не умеешь! — он резко дёрнул её за локоть, развернув к себе. Его голубые глаза восторженно засияли. — Хочешь научу?       — Э… нет, — не задумываясь, ответила она. Попыталась вырвать руку, но его хватка была железной.       — Без вариантов! — Сатору потащил её к выходу из додзё. Его голос стал заговорщицким, почти дружелюбным. — Это будет частью тренировки! Пока твоя энергия не восстановится, будешь смотреть на крутые приёмы персов!       — Но я же не умею, — голос прозвучал тихо, почти неслышно, но в нём уже не было прежнего упрямства, а лишь любопытство. Взгляд против воли зацепился за его довольное лицо.       — Вот именно поэтому и научу! — он победно ухмыльнулся, словно только что решил сложнейшую задачу. Сатору наконец отпустил её локоть, но тут же легонько подтолкнул в спину, направив к выходу. — Пошли, покажу тебе, что такое настоящий бой.

━━━━━━༻🍁༺━━━━━━

      Некогда раскидистый клён, ещё осенью пылавший всеми оттенками золота и багрянца, теперь сиротливо тянул к пруду уцелевшие ветви. Одна его сторона была заметно повреждена, кора содрана, словно после жестокой бури, придавая ему вид однорукого калеки. Однако, вопреки ожиданиям Деми, он не выглядел совсем уж безнадёжно. Вокруг ствола и по основным ветвям вилась толстая, тёмная лоза, похожая на заботливо наложенный бандаж. Она устремлялась к самой верхушке, бережно обхватывая каждый уцелевший сук. И что самое странное, — Деми прищурилась, вглядываясь в блики в стекле окна, — на некоторых коротких веточках, несмотря на ноябрьский холод, виднелись крошечные, набухшие почки.       — А что это?       — Клён, — буркнул Сатору, не отвлекаясь от экрана телевизора. Он был полностью поглощён выбором персонажа, устроившись на дзабутоне рядом с Деми.       Яркая рамка, выделявшая бойцов на экране, быстро задвигалась под его умелыми нажатиями. После бесконечных недель «тюремного заключения» под бдительным контролем Судзуки-сана и периодическими нравоучениями Татсуки ему всё же удалось выкроить момент и раздобыть заветную копию Super Smash Bros. Melee. Но одному в неё гонять было уже неинтересно.       — Нет, я про эту… — палец Деми описал в воздухе спираль, указывая на лозу.       Быстрое, почти лихорадочное «цок-цок-цок» кнопок контроллера при выборе героя на экране сменилось на более ритмичное, ленивое. Рамка теперь двигалась плавно взад-вперёд, перепрыгивая лишь между двумя персонажами.       — А, это, — Сатору нехотя бросил мимолётный, почти равнодушный взгляд в сторону окна. — Кайто постарался. Он у нас что-то вроде местной матушки-природы. Его техника «Расцвет» может проклятой энергией влиять на всё, что цветёт или растёт. Ну и своё тоже выращивает, если нужно.       Деми нахмурилась, пытаясь осмыслить услышанное. Зачем Кайто-сенсею вообще возиться с этим полумёртвым деревом, да ещё и перед самой зимой?       — Ты не рада, что ли? — в голосе Сатору проскользнуло плохо скрытое негодование. — Сама же с него все листья до последнего оборвала, когда играла в свою «вероятность». Теперь будет что рвать зимой.       Из динамиков телевизора раздалось громкое, немного писклявое «It’s-a-me, Mario!», но Сатору тут же отменил свой случайный выбор.       — Ну… Это же просто дерево, — пожала плечами Деми.       — Просто дерево? А чего тогда торчала под ним тут всю осень?       Ей показалось, или она услышала хруст пластика?       — Ну… Мне нравятся листья, — она опасливо глянула на контроллер в его руках. — Они могут быть зелёные, потом жёлтые, оранжевые…       Сатору раздражённо прервал её объяснения, почти силой сунув второй контроллер ей в руки.       — Да пофиг. Хватит болтать. Ты собираешься выбирать персонажа или так и будешь пялиться на «просто дерево» и вспоминать свои гербарии?       Несколько секунд они буравили друг друга недовольными взглядами, и в конце концов Деми сжала контроллер.       — Раздражаешь.       — Ага, ты меня тоже, не переживай, — он нагло, но на удивление легко, ткнул её пальцем между бровей, словно разглаживая только что появившуюся там хмурую морщинку. — Честно говоря, ты была гораздо симпатичнее с той синей завесой на лице. Может, тебе паранджу на себя накинуть? — получив несколько ощутимых, хоть и несильных, ударов по плечу её контроллером, он со смехом примирительно поднял ладони, сдавшись. — Ладно-ладно, не паранджу, а… — Сатору несколько раз азартно щёлкнул пальцами, его взгляд быстро обежал комнату в поисках подходящего предмета и остановился на их отражениях в окне.       Прежде чем Деми успела что-либо предпринять, ей в лицо прилетел его верх от кейкоги — серая хлопковая ткань с гербом клана Годжо на спине. Она взвизгнула от неожиданности и, торопливо стащив с головы пахнущую чем-то резким ткань, со страхом отбросила подальше от себя, точно это было какое-то опасное проклятие.       — Фу-у-у-у! Она же потом пахнет! — Деми брезгливо сморщила нос, сползла с подушки и отодвинулась.       — Не потом, а результатом упорной работы Сильнейшего! Эссенцией силы и гениальности! — гордо, почти напыщенно заявил Сатору, разглаживая складки на белой футболке, в которой он остался. — Да ты себя лучше понюхай. От тебя за версту несёт неудачей и слабостью! — он прыснул со смеху, когда она, поддавшись на провокацию, действительно озадаченно приподняла руку и осторожно принюхалась к своему рукаву.       — Я не пахну! — её щеки залились румянцем от возмущения.       — Пахнешь-пахнешь!       Едва она вскочила на ноги, бросив, что ей надо в душ, Сатору тут же легко усадил её обратно на подушку одним точным, но несильным толчком в плечо.       — Сначала сыграй. Я что, зря битый час объяснял тебе, как держать эту штуку и не попадать пальцем себе в глаз?       Это был «битый час урока», полный сарказма. Половина этого времени, если не больше, ушла на его театральные вздохи и восклицания по поводу вопиющего незнания Деми не то что об игровых приставках или конкретных играх, но даже о самых элементарных персонажах, которые там были. Самым шокирующим стало для Сатору то, что она оказалась совершенно не знакома с Пикачу — «самым популярным покемоном этого десятилетия, если не века, рисовая ты башка!». Однако, несмотря на его сарказм и комментарии, он терпеливо отвечал на самые глупые, по его мнению, вопросы и по несколько раз показывал базовые комбинации, пока она не запомнила часть из них. Деми показалось, что он и правда хотел, чтобы она сыграла с ним, а не просто «тренировалась».       — Почему ты не играешь с Кацуо или… Рику и Сору? Они не знают, как играть?       На экране появилась крупная, улыбающаяся мордашка того самого жёлтого героя, громко объявив о себе звонким «Pika!». Сатору не торопился подтверждать свой выбор, нетерпеливо барабаня пальцем по кнопке «А», но не нажимая её до конца.       — Знают… Наверное, — неопределённо бросил он.       — Они никогда не были здесь?       — Нет.       Деми с нескрываемым любопытством обвела взглядом просторное помещение, в котором сама оказалась впервые. Комната была на удивление пустой для наследника могущественного клана: на стенах не было ни картин, ни дорогих росписей, а в самом помещении из мебели — только аккуратно сложенный у стены футон, вместительный шкаф из тёмного дерева, современный телевизор с игровой приставкой да низкий лакированный стол. Этот стол был единственным местом, которое по-настоящему «жило» в комнате. Там, в строгом порядке, высилась стопка древних на вид книг в тяжёлых кожаных переплётах, несколько туго свёрнутых свитков, перевязанных шнурками, и кипа толстых тетрадей. Они явно не пылились забытыми: одна из толстых книг была раскрыта на середине, её уголок бережно придерживал страницу тетради, исписанную мелким, аккуратным почерком, но разобрать содержание она не смогла. Может, что-то связанное с его техниками или домашнее задание.       — А почему они здесь никогда не были? — не унималась Деми, разглядывая его профиль.       — Потому.       — Почему «потому»?       — Потому. Сказал же, — его тон стал на порядок холоднее, почти ледяным, и она обиженно надула губы, отвернувшись к экрану.       Если бы у неё в Лондоне была возможность расти среди ровесников, она непременно захотела бы с ними дружить. Почему же он этой очевидной возможностью совершенно не пользовался?       Она смутно вспомнила об их случайной встрече на уроке Сиори-сенсея несколько недель назад. Как шесть детских голов почтительно склонились, и благоговейный хор из тонких голосов врезался ей в уши. И всё это — стоило только Сатору появиться в классе. Так смотрели на того, кого безмерно уважали и инстинктивно боялись, кому не смели перечить и чьё каждое брошенное слово ловили. Так подчинённые смотрели на дедушку Деми, графа Нортгемптоншира. Но дедушка Чарльз был взрослым, могущественным и часто пугающим, и Деми ничего не знала о нём — нужны ли ему вообще друзья, были ли они у него когда-нибудь. А вот Сатору…       Вспомнились и полные печали слова Кико: «Как и у меня, у него совсем нет друзей», и от этого губы предательски задрожали, а глаза покраснели и наполнились влагой.       — Эй, ты чё, опять ревёшь? Совсем с дуба рухнула? — взгляд Сатору растерянно заметался по комнате в паническом поиске чего-то, чем можно было бы быстро скрыть этот назревающий водопад непрошеных слёз. — Да чё ты ревёшь опять, ненормальная! Чего случилось-то?!       — У тебя нет друзе-е-ей! — жалобно протянула Деми. И, что было неожиданно для него, прижалась лбом к его плечу.       — Есть у меня друзья! И отцепись уже от меня!       — Нет у тебя друзей!       Её, как магнитом, притягивало обратно к его плечу каждый раз, когда он пытался отстраниться от неё.       — Есть, я сказал!       — Нет! Никто не хочет с тобой дружи-и-ить.       — Все хотят, дура! Я же Сильнейший!       — Поэтому и не хотят!       Слова Деми, словно разрядом тока, прошибли Сатору. Он замер, а она уже натурально всхлипывала ему в плечо.       — Всё, надоела! Хватит! — он наконец грубо, но уже без прежней злости, отпихнул её. И когда её лоб вновь попытался найти утешение у него на плече, то столкнулся с Бесконечностью. — У меня нет друзей в клане, — он выдавил из себя слова с явным усилием, глядя куда-то на стену, — потому что я редко здесь бываю. Довольна теперь?       Деми шмыгнула носом и несколько раз ткнула пальцем в мерцающий барьер. Нахмурилась. Ей определённо не нравилось, когда что-то её ограничивало, даже если это был воздух.       — Почему редко?       — Потому что, в отличие от этих местных слабаков, которые за всю свою жалкую жизнь видели максимум проклятия третьего уровня, я езжу на реальные, опасные миссии и постоянно очень много тренируюсь, — Сатору выпятил грудь, стараясь, чтобы голос звучал как можно более внушительно и небрежно. — А лучшие шаманы, как известно, живут и работают в Токио, а не в Киото, — увидев, как она снова открывает рот для очередного вопроса, Сатору страдальчески застонал, запустив руку в волосы. — Да, поэтому я говорю на Канто. И если ты сейчас спросишь, почему я тогда торчу сейчас здесь, то клянусь, я запихаю свою рубашку тебе прямо в рот, и будешь её жевать до самого утра!       Деми шумно набрала в лёгкие воздуха, её глаза, ранее блестевшие от слёз, теперь сияли хитрым огоньком. Быстро, пока он не успел выполнить угрозу, она выпалила на одном дыхании:       — АпочемутысейчасвКиотоаневТокио?!       — Ну, доигралась!       С лёгким щелчком пальцев верх кейкоги, отброшенный в угол, сорвался с места.       Сатору не толкнул, а скорее, использовал попытку Деми увернуться, чтобы одним плавным, хищным движением завалить её на спину. Её лопатки с глухим стуком встретились с упругим татами. Он навис над ней, победно ухмыляясь, и придавил к её лицу пахнущую потом ткань. Из-под рубашки донеслось визгливое «не-е-ет!» и неразборчивый бубнеж, из которого он разобрал «прости» и «я не буду».       Этого хватило. Он фыркнул, отпустив её. Одним ленивым движением, опершись на ладони, поднялся, отбросил скомканную рубашку в угол и с видом полнейшего превосходства плюхнулся на ближайшую подушку.       — Какая же ты бесячая, — беззлобно бросил Сатору. Он небрежно вытянул ноги и прислонил затылок к стене. Полная, абсолютная расслабленность победителя.       Деми медленно села на пятки. За спутанными прядками волос, которые она лишь для вида пыталась привести в порядок, растягивалась лукавая улыбка.       — А ты мне нравишься.       Ухмылка на лице Сатору застыла, а потом и вовсе сползла, сменившись выражением полного, почти комичного недоумения. Он резко втянул воздух, чтобы выдать очередную колкость, но поперхнулся им, и его сотряс короткий, глухой кашель. Кулак с тяжёлым стуком ударил по груди.       — Чё? — просипел он, и голос его прозвучал непривычно слабо, потеряв всю свою надменность.       Деми, увидев его растерянность, почувствовала укол чистого, незамутнённого восторга.       — Или нет, — нарочито задумчиво качнула головой, приложив палец к губам. — А может, всё-таки да? — от его замешательства ей становилось только веселее. — Иногда ты тоже раздражаешь. Или даже часто. — Она резко пригнулась, и брошенная им подушка пролетела над головой. — Очень-очень часто. А иногда… совсем нет. А иногда… — Деми вдруг подалась вперёд, оказавшись так же близко к нему, как и он ранее в додзё. — …я тебя просто ненавижу. — Она резко отстранилась, с мягким стуком опустившись на подушку, и буднично добавила: — Но, когда ты меня не бьёшь, ненавижу тебя меньше.       Сатору хотел было рефлекторно пихнуть её в плечо, чтобы перестала нести бред, но его рука замерла на полпути. Он опустил её, и на его лице медленно проступило прежнее высокомерие.       — Ну-у-у, раз ты меня ненавидишь меньше, когда я тебя не бью, — он растянул слова, наслаждаясь тем, как её лицо стало настороженным, — тогда тренироваться теперь будем в горах, где бить тебя будут проклятия! Ха!       Шокированно распахнув рот, Деми метнула взгляд в сторону раздвижных стеклянных дверей, ведущих в сад, — единственный путь к спасению. Но едва она дёрнулась, как Сатору, за прошедшие недели досконально изучивший все её повадки, молниеносно выбросил руку. Его пальцы вцепились в ткань на её плече, и он почувствовал, как под его хваткой затрещали по шву нитки.       — Не хочу! Не хочу в горы! Пусти! — её голос сорвался на отчаянный писк.       Однажды он уже вытащил её за пределы клана, якобы для «настоящей практики». Эта «практика» обернулась для Деми ужасом перед мелкими, но отвратительными проклятиями, копошащимися в тенях леса. А когда одно из них, особенно мерзкое, с множеством глаз, возникло прямо за спиной издевательски ухмылявшегося Сатору, она на чистых инстинктах и, возможно, страха за него схватила первую попавшуюся под руку тяжёлую палку и со всей своей небольшой силы огрела эту мутировавшую глазастую муху. Сатору тогда вместо ожидаемой благодарности или хотя бы удивления лишь снисходительно взлохматил ей волосы, и Деми с запоздалым, жгучим раздражением поняла: он лжец. Он всё прекрасно видел и всё контролировал. И помогать ему тогда, рискуя собой, совершенно не стоило.       — Если пойдём в горы, я с тобой никогда больше не буду говорить! Никогда! — она отчаянно сжала кулаки, её щеки залились краской от смеси негодования и бессилия.       Он наконец выпустил из пальцев ткань — Деми встретилась бы носом с татами, если бы не успела выставить руки перед собой. С ворчанием о том, как он её всё-таки раздражает, она вернулась к подушке на полу, предусмотрительно отодвинув её поближе к выходу в сад, но он принудительно сдвинул и её, и подушку к себе.       Синий она недолюбливала теперь так же, как и Бесконечность.       — Relax! — Сатору поднял руки, дав понять, что никаких битв начинать не собирался. По крайней мере реальных. — Давай так. Если победишь меня вот в этой штуке, — он кивнул на контроллеры на полу, — один раз из пяти раундов, то вместо гор мы сходим в настоящий игровой центр, — по её внезапно распахнувшимся от предвкушения и удивления глазам он понял, что попал точно в цель. — Но, если проиграешь… — его голос понизился до угрожающего, щекочущего нервы шёпота, а в глазах мелькнул знакомый хищный блеск. — Будешь всю ночь, до самого рассвета, лупить низкоуровневые проклятия в лесу. Одна.       Деми поморщилась, с опаской посмотрев на экран с персонажами и контроллерами.       Перспектива игрового центра была заманчивой, но…       — Я не умею играть. Ты опять скажешь неправду и победишь. Как всегда.       — Слово Сильнейшего! — он приложил руку к груди. — Я даже возьму Пичу. Он самый слабый персонаж из всех. И мы включим предметы, и я даже не притронусь к ним, когда они появятся на арене. Если ты один раз победишь за пять боёв, то считай, что уделала меня по полной, — он хитро прищурился. — Только не бери принцессу Пич, а то я до конца месяца не смогу перестать над тобой издеваться. Это будет слишком по-девчачьи.       Деми в очередной раз предпочла бы безропотно подчиниться — так её учили, так она привыкла в той, другой жизни, где выбора не существовало, а было лишь слово «должна». Она просто делала, что говорили. Но Сатору… Сатору так часто и так изобретательно её раздражал своим невыносимым ехидством и вселенским высокомерием, которое болезненно кололо в её собственное эго, тщательно взращённое в семье высшего британского общества, что она уже давно дала себе ещё одно тайное обещание. Помимо того, чтобы однажды стать достаточно сильной ради возвращения домой, она поклялась себе стать сильнее, чтобы однажды хотя бы один раз, но сокрушительно победить Сатору Годжо. И увидеть, наконец, его ошарашенное, вытянутое лицо.       — Хорошо.       Палец до упора сдвинул джойстик вправо. Рамка на экране пролетела несколько рядов, проскочив мимо мускулистых бойцов и грозных монстров, и остановилась на улыбающейся принцессе в розовом платье. Из динамиков раздался кокетливый и полный ехидства голос: «Oh, did I win?»