Глава 7. Недетские игры. Часть 2

Один шаг от меня до бесконечности.

Я — единица, случайной погрешностью

В тысячах пропаду без вести я.

Ноябрь. 1995 г. Киото, клан Годжо       — Отряд «Дельта» отправится на исследование храма, «Альфа» выдвинется за ними через час, — голос Кенсина — тихий, сухой — отдавался громче в стенах кабинета, чем голоса его сыновей.       — Отряд «Дельта» состоит из молодняка, — процедил Татсуки сквозь зубы, впившись кулаками в деревянный стол, бросив тень на фигуру Кенсина. — Это дорога в один конец.       — Решение было выдвинуто на собрании тремя представителями кланов и одобрено штабом, Татсуки. Тебе стоит прекратить оспаривать его.       Харуо был похож на Кенсина. Его манера говорить, высокомерие, самоуверенность и гордость собственным происхождением — все это было воспитанием клана Годжо, но ему не хватало решимости, которая была присуща Татсуки. Он никогда не мог противостоять отцу. Слово главы клана было для него законом. Но, даже не имея подобного внутреннего стержня, все понимали: сколько собака не тявкает, ей придется подчиниться хозяину.       — В отряде Хироши, отец. Вы должны понимать…       Кенсин оборвал Татсуки на полуслове, выставив перед ним ладонь.       — Если твой сын достаточно силён, он вернётся домой, — он опустил руку на документы о предстоящей операции, дав понять, что разговор на эту тему окончен. — Перейдём к обсуждению других дел…       Скрипнула половица, и из глубокой трещины с самого края доски с предупреждающим хрустом оторвалась щепка. Сатору, всё это время стоявший в центре кабинета, тихий, как мышь, поморщился и поспешно убрал ногу, виновато взглянув на взрослых. Их взгляды обратились к нему, и он быстро смахнул носком щепку под ближайший шкаф, встав ровно.       В глазах Кенсина было пусто, словно он смотрел на очередной предмет интерьера своего кабинета.       — Харуо, я прочитал твой отчёт.       Харуо в ту же секунду раскрыл папку, которую держал в напряженных пальцах с момента прибытия, но Кенсин брезгливо скривил губы.       — Я хочу узнать всё из твоих уст. Докладывай.       Сатору молчал. Большую часть разговора он пропускал, мало понимая из того, о чём говорили старейшины. Он вертел головой, лениво разглядывая кабинет, в котором был последний раз год назад. Ему никогда не нравилось это место: кабинет казался огромным и невероятно пустым. Высоченный до потолочных балок книжный шкаф, куда изредка ставили новые книги и свитки, которые ему все равно не давали трогать. А даже если и давали, он тут же терял к ним всяческий интерес. Темные деревянные стены, украшенные старинной росписью. На одной из них за облаками, среди гор, прятался могучий дракон. Сатору всегда думал, что это горы Арасиямы, но, впервые покинув клан, понял: пики родных склонов совсем не походили на рисунок тушью.       И единственное окно, выходившее в сад.       Голые ветки сакуры отчаянно бились в стекло гарасудо, пока створки сёдзи не захлопнулись, отрезав внешний мир от разговоров внутри.       Ватанабэ, помощник Кенсина, действующего главы, склонил голову и вернулся к месту у дверей, на которые Сатору бросал нетерпеливые взгляды. Все разговоры о его судьбе, успехах и неудачах пролетали мимо ушей. Даже тяжелый оценивающий взор главы клана, который на него падал во время отчёта, сейчас не имел никакого значения. Ничто не могло отвлечь его от предвкушения встречи с той, кого он искал глазами с самого приезда. Мысль о ней заставляла его грудь наливаться теплом, а уголки губ растягиваться в улыбке так широко, что ему приходилось очень сильно поджимать губы, чтобы не получить выговор за несерьёзное поведение в окружении старейшин. Даже ткань его хаори по бокам смялась от долгих сжиманий. Всё его тело с трудом поддавалось контролю: ноги стремились убежать, руки — объять знакомое тепло, а глаза — увидеть любимый образ. Он так давно об этом мечтал, что различал слабые потоки энергии вокруг её силуэта через несколько флигелей.       — Сатору-сама, вы можете быть свободны.       Густые брови Харуо, которые еще не тронула седина, взметнулись — Сатору, не теряя ни секунды, небрежно поклонился и сорвался с места, не дав неозвученным замечаниям догнать его.       Мир превратился в смазанную полосу. Стук ног гулко отдавался в тишине коридоров. Мимо пролетали расписные ширмы и бумажные стены сёдзи. Солнечный свет из окон сада резал глаза быстрыми вспышками. Поворот. Еще один. Он почти летел над полом, и пятки едва успевали касаться прохладных досок.       Резкий толчок, испуганный вскрик. Сатору, не оборачиваясь, бросил через плечо виноватое «Простите!», мельком заметив рассыпанное по полу белоснежное белье и испуганное лицо горничной. Он не останавливался. Шёпот и удивлённые вздохи прислуги тонули в шуме крови в ушах.       Он не чувствовал, как в незащищенные гэта пятки вонзались мелкие камни, как крупная роса, собравшаяся на кончиках травинок, смочила ткань его носков. Он не видел ничего, кроме цели. Словно сияющая нить энергии тянулась через стены, через флигели и вела его прямо к ней.       «Я нашёл тебя».       Она стояла на энгаве, выходящей в сад, где начинался покрываться багрянцем молодой клён. Её силуэт на фоне вечернего неба был точь-в-точь как в его воспоминаниях. Спокойная, безмятежная, словно гладь пруда в саду.       — Мама!       Последние шаги Сатору преодолел в один рывок. Он не видел, как дрогнули её ресницы и как приоткрылись губы в коротком, почти беззвучном вздохе, когда его щека уткнулась в её живот, а руки обхватили так крепко, как только могли. Его ладони, которые раньше едва сходились у неё на спине, теперь сомкнулись в надежный замок. Он вырос. Он так хотел, чтобы она это заметила.       Сатору зажмурился, жадно вдыхая родной запах. Тонкий аромат жасмина и прохлады осеннего воздуха — запах дома. Её запах. Вот оно. Наконец-то. Вся боль тяжелых тренировок, вся тоска одиноких ночей — всё растворилось в этом мгновении. Он весь напрягся в ожидании. Сейчас. Сейчас её теплая ладонь ляжет ему на затылок, пальцы зароются в волосы, и он услышит, как она тепло напомнит ему, что человеку его положения не положено бегать по клану, а потом тихо рассмеется. Он ждал этого звука, как самое большое сокровище. Секунду. Две.       «Что-то не так».       Он открыл глаза, но не поднял взгляд.       Её руки оставались неподвижно опущенными вдоль тела. Его пальцы, сцепленные у неё за спиной, онемели. Радость в груди, такая горячая и яркая, начала остывать, сменяясь непонятной тревогой.       Он почувствовал, как она сделала неглубокий вдох, и нетерпеливо сглотнул. Сейчас она разгонит все тревоги, обнимет, она просто удивлена, не ожидала…       — С возвращением, Сатору-сама.       Сатору вздрогнул.       Это вежливое чужое окончание ударило его, как пощечина. Оно было ледяным. Оно было неправильным.       Он медленно поднял голову. Её глаза… они не смотрели на него. Они смотрели над ним, на сад за его спиной. Прямой безмятежный взгляд, как у каменного изваяния в храме. Это было лицо его матери, но в нём не было жизни.       Сатору не узнал свой голос, он дрогнул, сломался и осип.       — Мама… — прошептал он.       Паника подступила к горлу. Сатору крепче вцепился в плотную ткань её кимоно, сжав до боли в костяшках. Он чувствовал тепло её тела сквозь одежду. Кончики её черных волос щекотали его ладони. Она настоящая, живая. Так почему же ему казалось, что он обнимал призрака?       — Вы, должно быть, устали с дороги. Вам подготовили новые покои.       Её рука поднялась. Сердце Сатору подпрыгнуло, забилось о ребра с новой силой. Вот оно! Он зажмурился, всем своим существом подавшись вперед, уже чувствуя на щеке знакомое прикосновение. Он ждал тепла ее пальцев, легкого поглаживания, любого знака, что все это — лишь дурной сон.       Но рука не коснулась его. Она лишь безразлично вытянулась в сторону, указав через сад к дому, который раньше пустовал.       — Отныне по возвращении в клан вы будете проживать здесь.       Сатору судорожно выдохнул. До боли в легких. Он медленно расцепил пальцы, отшатнулся назад. Холодная доска энгавы под ногой заставила его пошатнуться, и он едва не упал. Расстояние в один шаг между ними вдруг показалось непреодолимой пропастью.       — Что… — во рту пересохло. — А ты… где будешь ты? — спросил он, и в голосе звучала последняя отчаянная надежда.       — Нам с вашим отцом выделили флигель на западной стороне.       Западная сторона. Всего с другой стороны от главного поместья, но в сознании Сатору это расстояние разрасталось до целой вселенной.       — Но я хочу жить с тобой!       — Я понимаю. — Её голос был тихим и ровным, пока она смиренно склоняла голову. — Годжо-сама счел необходимым, чтобы на время вашего пребывания в Киото вы проживали отдельно, дабы не отвлекаться от тренировок. Это всего на несколько дней, до вашего отъезда в Токио.       Несколько дней. Она говорила так, будто это что-то объясняло. Будто дело в днях! Внутри у него все кричало: «Ты не понимаешь! Проблема не в доме! Проблема в том, что ты не хочешь быть со мной!»       Глаза обожгло слезами. Горе и бессилие закипели внутри, превращаясь в гудящую неуправляемую силу.       — Тогда живите здесь! — выкрикнул он, и от его голоса по воздуху прошла дрожь. — Почему нельзя тут?! Этот дом тоже пустой! — Сатору махнул в сторону дома, на энгаве которого они стояли.       — Этот дом, — она сделала паузу, бросив украдкой взгляд на гарасудо, — не пригоден для жизни.       — Какая разница?!       Она вздрогнула, и её пальцы на мгновение сжались, разглаживая несуществующую складку на шёлке кимоно.       — Сатору-сама, — начала она твёрже. — Вам, правда, стоит отдох…       — Я не хочу отдыхать! — закричал он, прервав её сдержанные речи, и бушевавшая в нем энергия вырвалась наружу. — Я. Хочу. Жить. С. Тобой!       Последнее слово он выкрикнул, ударив кулаком по деревянной стене энгавы. Удар был детский, слабый, но высвободившаяся сила — нет. Оглушительный треск пронесся по двору. Толстые доски разлетелись в щепки, и трещина змеей поползла вверх по стене, пока от крыши не откололся кусок черепицы, с глухим стуком рухнувший на мох в саду.       Воцарилась тишина. Сатору увидел, как она опустила голову ещё ниже и сцепила пальцы в замок перед собой. Испуг от содеянного ледяной волной окатил его.       — Прости… — он шмыгнул носом, и горячие слёзы полились из глаз, оставляя на щеках мокрые дорожки. — Я н-не хотел… Я скажу Годжо-сама, что это я. Пожалуйста, не сердись на меня.       Он увидел, как её плечи едва заметно опустились.       — Не беспокойтесь об этом. Этому зданию и так необходим ремонт. Вы лишь дали нам причину заняться этим.       Её спокойствие было страшнее любого крика. Она даже не сердилась. Он был для неё лишь проблемой, которую нужно решить.       Сатору не смог ничего ответить не потому, что не хотел, а потому что сквозь рваные всхлипы ему было тяжело сделать даже вдох. Собрав последние силы, он шагнул к ней, протянув руки в безмолвной мольбе.       «Пожалуйста. Просто обними. Пожалуйста».       Но она отступила на шаг.       Этот короткий шаг назад разбил его окончательно. Его руки, тянувшиеся к ней, замерли в воздухе, а затем бессильно упали вдоль тела.       — Завтра вам предстоит показательный бой с тем, кого выберут старейшины. Вам необходимо отдохнуть, Сатору-сама. Вы не должны их разочаровать. Спокойной ночи.       Надежда, которую Сатору лелеял до последнего, была растоптана её удаляющимися шагами.       Она так и не посмотрела на него.

━━━━━━༻∞༺━━━━━━

      Иероглиф «Тен» был первым, что Сатору увидел, открыв глаза. Сначала широкий мазок туши на свитке показался мутной кляксой. Но когда он протёр глаза, слипшиеся от засохших слез, то смог разглядеть иероглиф, занимавший почти четверть стены напротив его футона.       Новая комната.       Обрывки вчерашнего вечера вползали в сознание неохотно, липкие и уродливые. Холодный голос. Шаг назад. Пустые глаза. Мама. Эта комната была такой же — огромной, пустой и холодной. Разум отчаянно отказывался верить. Для него весь последний год был сложной игрой с призом в конце — её теплой улыбкой и похвалой. А теперь он понял: приза никогда не существовало. Это была не игра.       И она не держала его, когда он уезжал. Сейчас он вспомнил это так ясно, будто это было вчера. Это он вцепился в подол ее кимоно, рыдая до икоты, пока Судзуки и Харуо оттаскивали его к воротам, где ждал чёрный седан.       У Сатору не было аппетита, когда в гостиную его флигеля подали завтрак. И на приветствия прислуги он не ответил, как и на предложения помочь ему собраться. Вся суета, которая началась вокруг него с самого утра, казалась ему замедленной и в то же время быстрой. Его телом управляли как куклой. Поднять руку, опустить. Поднять ногу, опустить. Желудок тоже напоминал о голоде, только сам Сатору плохо осознавал себя в теле.       Он пришел в себя, когда находился в центре круга: Судзуки и Харуо шли спереди, Рёичи и Дайки позади. Татсуки шёл справа. Один раз Сатору поймал его изучающий взгляд на себе и отвернулся. Слева не было никого.       Место, куда его привели, было одним из зданий тренировочной зоны. Додзё для показательных боев. Огромное гулкое пространство, где по трем сторонам на дзабутонах сидели люди. Десятки людей. Лес кимоно синих оттенков и строгих непроницаемых лиц. Он не знал их всех, но чувствовал их взгляды на себе — тяжелые, оценивающие. Они сидели рядами, образуя букву «П», и в самом центре, напротив него, на почетном месте, восседали старейшины. Глава клана Кенсин, двое его сыновей, Харуо и Татсуки, и двое племянников — Кё и Рикуё. Два места пустовало: одно возле Кенсина, а другое возле отца Сатору, который отвел глаза, уставившись в пол, стоило Сатору войти.       «Что я сделал?»       Эта мысль снова пронзила его. Что-то ужасное случилось, пока его не было. И виноват в этом был он.       Его губы задрожали, а внутри — тяжесть, которая заполнила утреннюю пустоту. Сатору остановился в глубине зала, подставив себя под всеобщий взор, и замер. Он не поднимал взгляда. И, даже когда сквозь звон в ушах он услышал команду Харуо: «Хадзимэ!», не смог пошевелиться. Все его существо было парализовано одним вопросом: «Почему вы меня больше не любите?», направленным на родителей.       Он не видел и не слышал, как его противник сорвался с места. Внезапный удар в грудь выбил из него и воздух, и мысли.       Его спина столкнулась с татами, затылок ударился, и в глазах на миг потемнело.       Несколько человек ахнуло, и до него донёсся самодовольный смешок.       Сатору открыл глаза, удивленно посмотрев перед собой, а полоски на деревянном потолке, словно насмехаясь над ним, задвоились и принялись двигаться взад-вперед.       «…предстоит показательный бой… не должны их разочаровать», — всплыло в памяти, как спасательный круг. Он должен встать. Победить.       Кое-как поднявшись на ноги, он первым делом посмотрел не на противника. Он посмотрел на отца. Но тот не просто не смотрел. Он демонстративно отвернулся, словно ему было стыдно за унизительное падение сына.       Сатору оглянулся. Каждое лицо, которое он увидел, отражало немое изумление, непринятие, разочарование.       — И это наше будущее? — спросил кто-то.       — Не стоит ожидать большего от ребенка, — ответил второй.       Такого рода разговоры пробежали по всему ряду, огибая строгие фигуры наблюдавших старейшин, и Сатору понял, что впервые должен был принять решение, которое ему совершенно не хотелось принимать.       Звон в ушах прекратился. Боль исчезла. Пустота, мучившая его с самого утра, мгновенно заполнилась чем-то новым.       Кого он пытался не разочаровать? Он уже это сделал. Его мама и папа не гордились им, не любили его больше. Он не оправдал их надежд.       — Ты будешь драться или нет? Так неинтересно.       Он посмотрел на противника и увидел усмешку на его лице.       Кацуо.       Неудивительно, что он с одного удара смог выбить опору. За год Кацуо вырос настолько, что поставить перед ним другого пятилетку было бы просто нечестно. Вот только Сатору знал с рождения, что он не был обычным. Он был Сильнейшим. Он должен был быть сильнейшим. И сейчас каждый человек в этой комнате сомневался в этом.       Костяшки пальцев хрустнули. Ногти впились в ладони. Страх, горе, гнев — все это сжалось в один ледяной комок ярости.       Его обида и злость, его страх разочаровать, не оправдать ожидания облачились в желание доказать всем, что они неправы, и нашли мишень.       Кацуо, увидев его решимость, посерьёзнел и сорвался с места, но Сатору предсказал его движение еще в тот момент, когда одна нога оторвалась с пола, а пятка второй едва оттолкнулась от земли.       Он шагнул в сторону, пропустив кулак мимо своего лица, и одновременно развернул корпус. Левая рука схватила Кацуо за запястье, правая легла на плечо.       Они сомневались, что он сильный? Думали, что он недостоин своего звания, своего наследия? Тогда он докажет, что это не так.        Он выставил ногу для опоры, и вся ярость, что заполнила его, сконцентрировалась в ладонях. Проклятая энергия полилась по его телу от солнечного сплетения вверх по плечам, предплечьям в самые кончики пальцев. Сатору стиснул зубы и резко дернул.       Хруст.       Этот тошнотворный звук прозвучал в мёртвой тишине додзё оглушительно громко. Но Сатору почти не слышал его — в ушах гудела кровь. Пальцы дрожали от переполнявшей силы, будто ему было мало, будто он мог бы сломать ещё и ещё, пока не останется ничего целого. Эта мысль пронзила его.       Он практически отбросил Кацуо, и тот мешком рухнул на татами. Истошный, полный боли вопль разрезал тишину, которая на смену ярости воцарилась в голове Сатору. Звенящая пустота. Он до боли вцепился ногтями в ладони, глядя на то, что сделал. На мальчика, который корчился на полу. На его руку, безвольно лежавшую на груди под совершенно неправильным углом.        Внутри все сжалось в ледяной комок. Он медленно поднял глаза на старейшин, на отца, приготовившись к неизвестному.        Но никто не шелохнулся. Взрослые просто смотрели. На него. Их лица были непроницаемы. Тишина, нарушаемая лишь всхлипами на полу, давила на уши.        Послышался шорох. Кенсин медленно поднялся на ноги. А за ним, как по команде, молча встали и все остальные. Каждый Годжо в этом зале.        По спине Сатору пробежал холодок. Он не понимал, что происходило.        Все двадцать человек, включая его отца, который теперь смотрел прямо на него, без стыда и отвращения, опустились в глубоком благоговейном поклоне.        Сатору перевел взгляд с их склоненных голов на свои руки. Руки, которые только что с хрустом сломали кость другому человеку. Потом снова на отца. Тот все так же низко кланялся ему. Ему, своему сыну.        Узел неприятных эмоций в животе, который мучил его с самого утра, медленно, очень медленно начал развязываться. Но на его месте не появилось ни радости, ни облегчения.

━━━━━━༻∞༺━━━━━━

       — Хина, ты водишь!        — Нет! Ты меня не поймала! — пронзительный голосок Хины эхом отразился от черепичной крыши ближайшего флигеля. — Ты водишь!        — Поймала! Я тебя задела!        — Казуки, скажи Эри! Она даже не дотронулась!        Детские крики и топот маленьких ног нарушали тишину спальной зоны клана. Здесь, в лабиринте каменных дорожек и ухоженных садов, что раскинулись между флигелями побочных веток, всегда было шумно. Солнце пробивалось сквозь резные листья клена, рисуя на земле дрожащие узоры, по которым носились дети.        Близнецы Рику и Сору Сато, неотличимые друг от друга в своих серых кимоно, висели на хвосте у Казуки. Тот, отвлекшись на спор девочек, резко затормозил, и две пары цепких рук тут же впились в ткань его хаори.        — Попался! — хором закричали близнецы, пытаясь повалить его на землю своим весом.        — Иди жалуйся Мио, — лениво отмахнулся Казуки, с легким раздражением пытаясь отцепить от себя близнецов, которые уже карабкались по нему, как две обезьянки.        — Мио! Эри нечестно играет! — пожаловалась Хина своей старшей сестре.        — Ябеда!        Эри с победной ухмылкой сгребла в кулак косичку Хины и дернула. Та взвизгнула от боли. Этот звук наконец заставил Мио оторваться от книги, которую она читала в тени деревьев.        — Эри, перестань, пожалуйста, — устало сказала она. — Мама будет ругаться.        — И что она нам сделает? — весело фыркнула Эри, еще раз дернув Хину за волосы. Та снова пискнула. — Пожалуется нашей маме, что мы плохо себя ведем? — Эри злорадно расхохоталась.        — Казуки! — взмолилась Мио, ища поддержки у лидера их компании.        Казуки тем временем ловко вывернулся из захвата близнецов, навис над ними и грозно зашевелил пальцами. Те с притворным ужасом взвизгнули и бросились врассыпную, тут же начав дразнить его, чтобы он их догонял.        — Ничем не могу помочь, — бросил он через плечо Мио. — Вы не Годжо. Ваша мама нам ничего не сделает.        — Это нечестно! Аоки тоже члены клана! И Сато тоже! — Мио в сердцах хлопнула книгой о землю и вскочила на ноги. Пыль взметнулась у ее ног.        — А вот и нет, — протянула Эри, оттолкнув Хину в сторону и уперев руки в бока.        — А вот и да! — топнула ногой Хина, в глазах которой уже блестели слёзы.        — Нет, — донеслось от Казуки, который, гоняясь за близнецами, все равно успевал участвовать в споре. — Уже как поколений пять. Вам пора свой клан основать. Так что нет.        — Да!        Мио с решительным видом бросилась к нему, пытаясь схватить за плечо, но лишь пополнила вихрь догоняющих. Казуки, ловко уворачиваясь от трёх пар рук, заливисто хохотал. Его смех, яркий и беззаботный, смешивался со стуком деревянных сандалий по камню. Эри переглянулась с Хиной, которая уже забыла про обиду, и они с азартными криками тоже бросились в погоню. Яркие пятна их кимоно мелькали между ухоженными кустами, пока вся ватага не сделала круг по двору.        Их бег и смех оборвались так резко, словно их отрезало лезвием.        У стены, на выходе с каменной дорожки, стояла неподвижная фигура. Казуки замер на полушаге. Близнецы, не успев затормозить, врезались лбами в его спину и, потеряв равновесие, повалились на землю, подтолкнув его вперёд. Хина испуганно вцепилась в рукав Эри, отступив на шаг назад. Мио встала перед младшими, но её поза не была защитной — она так же, как и все, пряталась в тени Казуки.        — Что вы делаете?        С детских лиц мигом сползло веселье, сменившись настороженностью.        Быстро переглянувшись с Мио, Казуки, как старший, шагнул вперёд и опустился в глубокий сайкэйрэй. Поклон был почтительным, но по едва заметной дрожи в плечах чувствовалось, как он кричал о неуверенности. Мио последовала его примеру. Младшие, увидев этот жест, сделали то же самое.        — Добрый день… — голос Казуки, не поднимавшего головы, звучал глухо.        Дети сделали ещё один шаг назад, оставив его одного принимать на себя всю тяжесть этого взгляда.        — Мы играем в догонялки, Сатору-сама, — выпрямившись, ответил он, так и не решившись поднять глаза.        С самого утра после показательного боя Сатору вздрагивал, слыша своё имя. Взрослые произносили его с благоговением. Казуки — с затаённой опаской. Совершенно по-другому. От этого Сатору почувствовал себя чужим. Его пальцы невольно сжались в кулаки.        — Я могу с вами… поиграть? — слова дались ему с трудом. Голос, тихий и растерянный, цеплялся за осколки былой нормальности, но всё равно сломался на последнем слове.        Мио метнула на него встревоженный взгляд и тут же опустила. В груди Сатору заворочалось знакомое колючее чувство тяжести. Обида. И хлесткое желание заставить их, а не выпрашивать разрешения. Он ведь мог. Он имел на это право. Но… было ли это правильным?        — Простите, Сатору-сама, — Казуки оглянулся на остальных, поймав смятение на их опущенных лицах. Он вновь склонил голову, на этот раз ниже, почти извиняясь. — Уже поздно. Мы собирались готовиться к ужину.       Он лгал.       Оранжевый диск солнца лишь едва касался горизонта, и до ужина было ещё далеко.       Сатору молча проглотил ком, вставший в горле. Он не понимал, почему они не уходили, пока не осознал: они ждали разрешения.       — Хорошо. Идите, — произнёс он хрипло, едва шевеля губами.       Он наблюдал, как они сбились в тесную испуганную стайку за Казуки, будто его спина могла спрятать их от того, кого они теперь боялись.       Высокий чистый голос пронзил тягучую тишину, перекрыв шорох ткани и торопливый топот ног.       — Мио!       Все замерли. Взгляды устремились к крытой энгаве.       Из теней галереи вышла невысокая фигура с ребёнком на руках. Лучи солнца прорезали мрак, окрасив бледно-розовое кимоно Нао Годжо в тёплые тона.       — Забери брата.       Из-за её спины вышел двухлетний Харуки. Мио подбежала к энгаве, рвано поклонилась Нао и, подхватив мальчика, поспешила за остальными.       Во дворе стало ещё тише. Теперь слышно было лишь, как шелестела под ветром бамбуковая роща вдалеке.       Сатору, всё ещё растерянный, медленно залез на энгаву и плюхнулся рядом с Нао, свесив ноги. Прохладное гладкое дерево холодило кожу сквозь ткань хакамы.       Год назад он был здесь ребёнком. Сейчас чувствовал себя гостем. Мать игнорировала, отец смотрел с отстранённой гордостью, дети избегали. Только Нао не пыталась сбежать.       — Они вас боятся, — просто ответила она на его незаданный вопрос. — Вы сломали Кацуо руку.       Сатору нахмурился и дёрнул ногой, пиная длинную тень от крыши Омоя, которая уже почти поглотила двор.       — Это плохо? Старейшины меня похвалили.       — Они похвалили вашу силу, — безэмоционально пояснила она. — Люди боятся сильных.       — Но ты же меня не боишься.       Нао вежливо улыбнулась, но улыбка не коснулась её глаз. Она была как искусно нарисованная маска — правильная, но абсолютно пустая.       — Я ничего не боюсь, Сатору-сама.       Он застонал и откинулся назад.       — Ты вообще ничего не чувствуешь, если что, — попытался он её уколоть.       Нао не ответила. Как и ожидалось. Стена. Отполированная стена, о которую разбивалась любая его провокация. Бесполезно. Пытаться вызвать у неё эмоции было так же бессмысленно, как и надеяться, что вчерашний день можно переиграть.       Судзуки что-то говорил про её наследственную технику, доставшуюся от матери. Техника, влияющая на какую-то зону мозга. Сатору не вникал в сложные слова, но суть уловил: Нао ничего не чувствовала. Абсолютно. Он не понимал, как это возможно. Как можно не чувствовать? Ведь всё вызывало эмоции: ярость от несправедливости, радость от победы, горечь от предательства. Как можно не хотеть смеяться, дразнить, злиться? Как можно часами сидеть и просто наблюдать, не умирая от скуки?       Нао была такой. Неправильной. Но, по крайней мере, она не убегала.       — Наверное, тебе очень скучно, — пробормотал Сатору, глядя на медленно уплывающее закатное солнце.       — Я не знаю, что такое скука. Но, может быть, вы правы.       Ребёнок на её руках шевельнулся и зевнул.       — А это вообще кто? — спросил он, пытаясь разглядеть уткнувшееся в плечо Нао лицо.       — Кико.       Нао подвинулась, открыв Сатору вид на пухлые щёки девочки.       — Эми-сан уехала с Кацуо в больницу, а Рёичи-сан приказал проследить за ней.       Сатору не удержался и легонько ткнул пальцем в мягкую кожу. Кико поморщилась, отмахнувшись ручкой, словно от назойливой мухи.       — Она похожа на личинку.       — Мы все были похожи на личинок.       Он снова ткнул Кико в щеку, но на этот раз она не отреагировала, крепко уснув.       — У неё тоже белые волосы, — заметил он пока еще короткие, но светлые волоски. — Они потом потемнеют?       — Думаю, нет, — Нао осторожно поправила ребенка, вновь спрятав её лицо в своем плече. — Они, наверное, будут как у вас.       — Или как у Кенсина.       — У Годжо-сама не белые волосы, это седина.       — Да-да, — отмахнулся Сатору. — Я знаю. Просто я подумал… — он снова посмотрел на Кико, и его голос стал тише, — она тоже будет сильной.       — Сатору-сама, цвет волос не определяет силу. Я думаю, это просто генетика.       — Ты раздражаешь, когда умничаешь, — буркнул он, недовольно ковыряя ногтем деревянный настил.       — Извините.       Её извинения были такими же машинальными, как и всё, что она делала. Сатору шумно вздохнул.       Последний оранжевый луч солнца поймал одинокую пылинку, танцующую в воздухе между ними, и погас. Небо из оранжевого стало чернильно-фиолетовым. Первая яркая звезда загорелась над ними.       — Кстати, — внезапно воскликнул он, отбросив одним щелчком отколупившуюся щепку. — У Акиры-сама белые волосы. Или он тоже седой?       Нао кивнула.       — Да, у него тоже были белые волосы. Поэтому и говорю, генетика.       — Почему «были»? — ухмылка расцвела на его лице. — Он побрился налысо?       — Нет, — Нао чуть прищурилась, уклоняясь от света фонаря, зажегшегося в саду. — Вчера я слышала, как Харуо-сама и Татсуки-сама обсуждали это. Он умер полгода назад.       — У… мер?       Слово повисло в прохладном вечернем воздухе. Сатору застыл. Звуки сада — шелест листьев, далёкий шум воды — вдруг стихли, сменившись гулом в ушах. Он знал это слово, но его смысл, окончательный и бесповоротный, никак не укладывался в голове. Акира был его родным дедушкой, и Сатору точно видел его живым год назад. Как он мог умереть? Как что-то живое могло просто исчезнуть бесследно, а он этого не заметил?       Это была его первая смерть, и он отчаянно пытался понять, что она значит.       Сбоку от них со скрипом прогнулись доски энгавы.       Высокий тёмный силуэт заслонил свет зажегшегося фонаря, и тень упала на них, тяжёлая, как бремя.       — Татсуки-сама.       — Не вставай, Нао, не стоит будить девочку.       Большая тёплая ладонь легла на плечо Нао, не дав ей подняться для поклона. Татсуки, нарушая все приличия и правила своего статуса, сел рядом с ними, свесив ноги с террасы, как ребенок.       — Спокойная малышка. Надеюсь, пойдёт не в брата, — он тепло улыбнулся, взглянув на спавшую Кико. — Сатору-сама, заметили её цвет волос? — его взгляд мягко лёг на отвернувшегося Сатору. — Удивительно, не правда ли? Такая необычная мутация, которая проявляется через поколение. Акира унаследовал её от нашей бабушки, — он задумчиво потёр бороду. — Не думал, что внучка Харуо тоже унаследует эти гены.       — У вас с Харуо-сама и Акира-сама одни родители. Так что ничего удивительного, — ответила Нао, — Генетика — это сложно. Я читала.       — Вот оно как. Значит, ты всё-таки нашла увлечение по душе, Нао?       Нао пожала плечами. Для неё это было не увлечение, а ещё один способ наблюдения. Она была не человеком в глазах Сатору, а бездушным роботом, но единственным, кому он, кажется, мог доверять.       — Татсуки-сама, — Сатору поправил рукава кимоно, пряча дрожащие пальцы. — Мама и папа… они поэтому так себя ведут? Потому что дедушка умер?       Тяжёлый вздох Татсуки, казалось, сделал воздух вокруг плотнее. На несколько долгих секунд был слышен лишь оглушительный стрекот цикад, заполнявший собой всё пространство. А затем он заговорил. Голос его был лишён привычной твёрдости; он был тихим, глубоким и очень… взрослым.       — Смерть — это не то, что можно пережить в одночасье. С ней просто живут.       Сатору осмелился поднять на него взгляд, полный детского недоумения.       Татсуки печально улыбнулся.       — Полгода — достаточный срок, чтобы научиться жить дальше. Даже пары дней хватает, чтобы делать то, что необходимо. Жизнь течёт, эмоции притупляются. И ты привыкаешь, что человека, которого любил, больше нет. Хотя иногда раны всё равно кровоточат.       Нао не понимала. Сатору тоже. Оба молчали, не зная, как реагировать на эти слова, которые для одного были пустым звуком, а для другого — частью сложностей взрослой жизни.       — Так значит… — неуверенно начал Сатору, опустив взгляд на свои руки. — Это из-за меня они так, да?       Татсуки промолчал.       В глазах Сатору защипало. Перед глазами расплылось, и он сдавленно шмыгнул носом, чувствуя, как злые слёзы обжигали щёки. Нао, заметив это, безмолвно вытащила из-за пояса платок и положила ему на колени.       — Получается, что главой клана станете вы, если Кенсин-сама умрёт? — прервала затянувшуюся тишину Нао.       — Именно так.       — Поздравляю.       Это прозвучало настолько невпопад, что Сатору резко вскинул на неё влажные глаза.       — Это не то, с чем поздравляют, Нао, — мягко поправил её Татсуки. — Та цена, которой мне, возможно, достанется эта должность, не стоит того.       Нао непонимающе нахмурилась и кивнула.       — Ах, вот оно что. Простите. Я думала, вы будете рады. Обычно люди радуются, когда получают высокую должность.       — Обычно всё так. Но быть главой клана Годжо — значит принимать очень тяжёлые решения. Это путь силы, власти и одиночества, на котором даже семья и любимые люди остаются позади. Ради всеобщего блага.       Татсуки смотрел прямо на Сатору, и тот чувствовал, что эти слова предназначались ему. Он знал. Знал, что в будущем эта роль ждала его, и неважно, будет ли нынешний глава жив или нет. Но это будущее было таким далёким, а боль от холодности родителей — такой близкой.       — Я вас не понимаю, — пробормотал он, сжимая в руках платок.       — Я, кажется, поняла, — неожиданно бодро сказала Нао. — Когда у человека есть власть, он должен думать о людях, а не о себе. Эмоции мешают принимать правильные решения, поэтому ими жертвуют.       В редкий миг её лицо озарила улыбка, но она была такой же сухой и сдержанной, как и всегда.       — Тогда я не хочу быть главой клана! — глухо выкрикнул Сатору, стиснув ткань так, что она затрещала. — Пусть главой останется Кенсин или вы! Я хочу, чтобы мама и папа перестали меня игнорировать! И чтобы у меня были друзья!       Это отчаянное признание упало со всплеском, как камень в стоячую воду.       — Вы не можете, — Нао словно озвучивала непреложный закон вселенной. — Вы надежда всего клана. Сильнейший. Вы не сможете руководствоваться эмоциями.       Сатору нахмурился.       — И что это значит?       — Что у вас не может быть друзей… — она мягко забрала из его рук разорванный платок. — И семьи. Вы должны быть сильнейшим.

━━━━━━༻🍁༺━━━━━━

Декабрь. 2001 г. Киото       Железный штырь, торчащий из руин, вонзился Деми в бок, натянув кожу на острую, как наждачка, ржавчину. Нога оказалась погребена под грудой бетонной крошки; пальцы, придавленные валунами, посинели, онемев от боли. Щиколотка, запутавшись в бельевых верёвках, свисавших с балкона, ломалась с каждым невольным движением.       Её жгло огнём печей и кромсало лезвиями лопастей кондиционера. Придавливало камнем и подбрасывало в пустоту.       Волосы цеплялись за выступы стен, рвались, оставаясь на них тёмными клочьями, и тут же накрывали лицо от порыва замершего ветра.       Глаза видели небо. Землю. Снова небо. И стены. Тысячи стен. Старые, с пятнами на обоях. Новые, с идеально ровной краской. Голые, бетонные. Уютные, с семейными фотографиями.       Всё происходило одновременно.       Она видела людей. Так много людей. Спящих, смеющихся, плачущих. И в одной из этих бетонных коробок она увидела Сатору. Вот она стоит прямо перед ним, а в следующую секунду находится уже за его спиной, сверху, в паре метрах от него и так близко, что почти касается его ресниц своими. Крик рвался из горла, но распадался на миллионы беззвучных эхо, не достигая его, теряясь в несуществующем пространстве.              Сосредоточиться.       Невозможно.       Больно.       Везде больно и не больно одновременно. Она была цела и разорвана на куски, парила в небе и была погребена под землёй.       Стена. Треснутый кондиционер. Сатору. Колокольчик над дверью. Запах ужина за три квартала. Шёпот двух парней в темноте.       Она была везде. Её разрывало на части.       Это был множественный застывший ад из осколков, схлопнувшихся в одно мгновение.       «Хватит!»       Губы не шевельнулись. Это разум молил о пощаде. Молил прекратить неконтролируемый поток. О простом цельном существовании. Об определённости. О жизни, а не этом дрожащем состоянии между.       И что-то появилось под ногами. Не камень, не металл, не пустота.       Холодное. Мокрое. Настоящее.       Такое же настоящее, как трещины на стене за спиной, как шершавость кирпича под дрожащими пальцами.       Реальное.       И голоса. Тишина взорвалась шумом ветра и чужими словами, которые становились всё ближе, щекоча ушную раковину. На плече появилась тяжесть. Что-то тёплое сжало его, а голос прозвучал совсем рядом, прямо над ухом:       — …Да она вообще не реагирует. Вон глаза стеклянные. Может, под чем-то? Говорят, от новой дряни так штырит.       — Точняк. Смотри, босая, в луже стоит. Ещё и полуголая. Как думаешь, под курткой что-то есть? Давай посмотрим?       — А вдруг малолетка? Вроде иностранка, они высокие…       — Ну, тринадцать-то точно есть. Эй, тебе есть тринадцать?       Расфокусированное зрение поймало движение. Чужая рука замелькала перед глазами. Щелчок пальцев больно ударил по ушам.       Деми несколько раз моргнула, отгоняя дымку, но та все равно продолжала застилать зрение.       — Она кивнула. Отвечаю, кивнула. Значит, можно.       Сбоку потеплело. Что-то снова давило, прижимало.       — Ты же не против, если мы просто посмотрим, а? А то замёрзнешь тут полуголой. Нехорошо.       Обжигающие прикосновения к коже на бедре.       «Это реально?»       Едва слышный шорох ткани, медленно ползущей вверх, и противно стрекочущий звук, спускающийся вниз.       «Снова кажется?»       Каждый металлический «з-з-з» зубчиков молнии отзывался мурашками по телу.       — Сейчас заглянем под толстовку. Нам не нужно, чтобы ты замёрзла, малышка, правда?       Голос ласковый, елейный, тягучий, щекочущий ухо.       «Что реально?»       Жар тонкой полосой растягивался от середины бедра и выше. Не боль. Перепад температуры. Так же жгло, как от от морозного холода под ногами. Колко. Резко. Грубо.       Цок-цок-цок.       Холодный свет замигал.       Как кадры в фильме сменялись один за другим. Тикающий звук раскаленной лампы фонаря перебил зудящий снизу.       Все замерло.       Снова. Как тогда.       — Эй!       Воздух засвистел, и холод пробежал по коже. Тепло с одной стороны исчезло. Противный скулеж раздался совсем рядом.       — Что за фигня? Ты кто… Отпу… Отпусти…       Голос больше не тек сладкой мелодией. Захрипел.       Воздух рассекло во второй раз.       Хруст.       Деми ожидала боли. Так хрустели руки в лопастях кондиционеров, так ломались ноги под грудой камней. Но боли не было. Картинка не менялась. Все тот же мигающий свет, дрожащее тепло на бедре и плече и булькающий звук вперемешку с чьим-то голосом. Ее тело, кажется… было… цело…       — Тендзи… Тендзи?.. Что… Что ты с ним сделал?       Сиплый сбивчивый шепот проник в голову. Зазвенел в кромках мозга, щекотал нервные окончания. От этого шёпота по спине пробежала дрожь. Среагировал желудок, и пищевод заполнился.       Свет мигнул в последний раз, и тьма обрушилась на них тяжёлой массой. Деми сглотнула и сквозь облачко пара увидела их.       Два ярко пылающих голубых огня.       «Сатору».       Потрескавшаяся земля под его ногами хрустела. Энергия окутала его тело плотным одеялом и трещала, но единственное, что было важно, — он двигался. Не рвано, не покадрово.       Это было не застывшее отражение реальности.       А сама реальность.       И в этой реальности Сатору был в ярости.       — Н-нет… Пожалуйста… Я… Мы не хотели… Она… Она ведь сама… Мы просто…       Последние угольки тепла сгинули с ее тела.       Сбоку раздались не ритмичные шаги. Спотыкающиеся о разломы на земле.       Всего на одно мгновение она почувствовала на себе ярость голубых глаз. И что-то в ней вспыхнуло в ответ. Ее тело развернулось со скоростью, которой раньше она не владела. Деми сама не осознавала, как ее рука взметнулась вверх, вцепилась в чужую копну темных волос и потянула вниз, пока лицо чужака не столкнулось с ее оголенным коленом, впечатав в него выражение ужаса и кровь.       Рывок. Хватка за воротник. Резкий наклон вбок, и её ступня с глухим звуком врезалась в живот. Тело, неспособное дать отпор, отлетело к мусорным бакам. Оглушительный металлический грохот, последний сдавленный стон, короткое копошение — затишье.       Наконец-то. Ни голосов, ни жужжания, ни цоканья лампы. Лишь холод лужи под ногами и раскалённое жжение в груди.       Это было реально. Как и пульсирующая боль в разбитом колене. Как и внезапное, давящее присутствие Сатору за её спиной. Он дал о себе знать, швырнув в её голову свёрток с одеждой с той же небрежностью, с какой бросают кость собаке. Ботинки глухо стукнулись о мокрый асфальт рядом.       — Одевайся.       Деми услышала, как скрипнули её зубы. Почувствовала, как отступает боль в кулаке и колене, вытесняемая волной гнева, от которого, казалось, таял тонкий слой инея под ногами.       — Давай быстрее. Холодно! — прошипел он, спрятав руки в карманы.       Она стянула штаны с головы и резко обернулась. Сатору не смотрел на неё, его голова была отвёрнута в сторону, к выходу из переулка.       — А то что? — рявкнула она.       Сатору вздрогнул от её голоса, полного неприкрытой ярости.       — Снова меня бросишь?!       Она зашагала к нему, на ходу швырнув в него штаны. Они безвольно шлёпнулись о его грудь и упали в руки.       — Чё ты мелешь? — его раздражённый тон к концу фразы сорвался.       Деми с силой толкнула его в грудь.       — Ты бросил меня там! — закричала она. — Бросил!       Она продолжала толкать его, удар за ударом, пока его спина не столкнулась с кирпичной стеной.       — Я был там всё время, дура! Отстань!       В его глазах плескалась растерянность, едва прикрытая напускной обидой. Он оттолкнул её руки. Следующий её удар пришелся на невидимый барьер. Ладонь Деми словно засосало, и она с яростным рычанием отдёрнула её.       — Чё ты ноешь? Живая же.       — Живая?! — её голос сорвался на крик, полный стекла и боли, такой громкий, что Сатору невольно вжался в стену. — Ты ничего не знаешь о том, что случилось! Ничего! — она всплеснула руками, вцепившись в волосы. — Для тебя это всё просто игра! Но не для меня! Я не хочу этого! Я вообще не хочу быть шаманом!       Развернувшись, она зашагала прочь по усыпанной битым стеклом дорожке, не чувствуя, как острые осколки впиваются в босые ступни. Эта боль была мелкой, невзрачной по сравнению с той, что разрывала её изнутри.       — Ты ничего не знаешь о моей технике! Ты не знаешь, что я чувствую, когда я там… — она всхлипнула и остановилась. — Больно. А ты…       Ноги подкосились. Осознание произошедшего обрушилось на неё ледяной волной.       — Да может, перестанешь орать? — в голосе Сатору не было раздражения, лишь неуклюжая попытка сгладить ситуацию. Он оттолкнулся от стены, выставив ладони перед собой. — Что было-то? Ты телепортировалась? Выглядело круто.       Деми медленно обернулась. В уголках её глаз стояли слёзы, но смотрела она так, будто видела перед собой не человека, а какое-то нелепое недоразумение. Голубые глаза, ещё недавно пылавшие яростью, потухли. Перед ней стоял идиот, который пытался закрасить свою оплошность краской самого нелепого цвета.       — Ты ведь не понимаешь, да? — выдохнула она. — Это не телепортация, это вероятность. Когда я там, я могу… умереть. Потому что это… Потому что это… всё и сразу. Каждый возможный способ, которым я могла бы умереть!       Её пробил озноб. Холод пробрался до самых костей. Деми обняла себя, сгорбившись. Горячие дорожки слёз потекли по щекам.       — Я думала, мы друзья, — прошептала она в отчаянии. — А ты меня там бросил.       — Я не бросал тебя. Ты исчезла! — от бессилия он прикусил губу и едва не зарычал.       — Правда? — она всхлипнула. Губы задрожали, язык налился свинцом, и каждая буква отскакивала от зубов вялым ленивым звуком. — Ты просто смотрел. Мне было страшно. Ты знаешь, что мне было страшно, и ты всё равно смотрел.       Сатору сделал неуверенный шаг к ней, но она резко отступила, и он замер.       — А как ты научишься… Если сама не будешь, — тихо произнес он.       Это было его оправдание. Его логика. Он видел в ней не друга, которому страшно, а ученицу, которую нужно тренировать. Холод пробрал Деми до костей. Он не понимал. Совсем не понимал.       — Ты должен был помочь, — безжизненно сказала она.       Наступила тишина. Деми смотрела на него, искала в его лице хоть что-то: тень вины, проблеск сочувствия, извинение в глазах. Но ничего этого не было. Она видела лишь растерянного упрямого мальчика, который поджал губы и отвёл взгляд. Он не собирался извиняться. Он даже не понимал за что.       — Ты прав, ты сильнейший, — в её голосе звенела лишь холодная пустота. В ее мокрых от слез глазах не было ничего, кроме усталости. — Но ты — худший друг на свете.       Сатору заметно дернулся, словно от удара. Его рот приоткрылся, чтобы возразить, но она не дала ему такой возможности.       — Тогда будь просто сильнейшим.       Каждое слово упало в оглушительную тишину переулка, как ледяной осколок. Она увидела это. Увидела, как его напускная уверенность рассыпалась в прах. Как его глаза расширились от шока. Он пошатнулся, словно ее слова имели физический вес.       Дрожь, бившая её тело, стала неудержимой. Силы иссякли. Она и сама не осознала, как потратила всю энергию до последней капли.       Он что-то хотел сказать, его губы шевельнулись, но изо рта не вылетело ни звука. Его взгляд вдруг сфокусировался где-то у нее под носом. Деми не сразу поняла, почему он так смотрел, пока не почувствовала теплую струйку, щекочущую верхнюю губу.       Она медленно поднесла дрожащую руку к лицу. На кончиках пальцев остался тёмно-алый мазок. Кровь. Ее глаза, до этого сконцентрированные на нём, потеряли фокус. Взгляд остекленел. Мир для неё наконец-то выключился.       Прежде чем её тело рухнуло на мокрый асфальт, в сознании отпечаталась последняя замершая картинка — красивое лицо Сатору, искаженное гримасой страха.