Глава 9. Кленовая принцесса

      За неделю до игрового центра       Вторая половина ноября в Киото встретила Деми обманчивой погодой: яркие солнечные дни сменялись ледяными вечерами. Стоило солнцу скрыться за горами Арасиямы, как на улицах дул промозглый ветер, который пробирал до самых костей. Одна из прислуги, поправляя шерстяное кимоно, пожаловалась на стужу, а другая вторила, что в Англии «точно-точно» сплошная сырость и дожди. Услышав это, Деми мысленно фыркнула. Какое невежество. Разве могли они понять разницу между этой японской стужей и привычной ей лондонской изморосью, которая казалась почти мягкой в сравнении?       Но у этой долгой обманчивой осени была и другая, драгоценная сторона. Именно она дарила ей один из немногих плюсов жизни в клане Годжо: здесь клёны, цепляясь за последние дни перед настоящими холодами, краснели и опадали на целый месяц позже, что давало ей возможность дольше играть тем единственным применением её техники, которая никогда не давала сбоев. А ведь те же горничные не переставали обсуждать то, что Деми прямо как истинная японка — ценительница момидзигари, даже дали ей прозвище — Момидзихиме, о чём Деми никогда не догадалась бы, если бы однажды об этом с надрывным смехом не рассказал ей Сатору. В тот момент она попыталась его ударить, когда решила, что именно он придумал ей кличку, на что он ещё громче рассмеялся, сказав: «Думаешь, я придумал такую фигню? Это же полная лажа».       А вот предположение, что ей интересно смотреть на клёны, было в корне неверно. Кленовые листья не были красивы. Японские клёны и вовсе напоминали куриные лапки, а ярко-кровавый оттенок она невзлюбила. Может, Чиё ошибочно решила, что это любимый цвет новой гостьи, поэтому подбирала ткани только красных оттенков?       Но эта радость не могла длиться вечно. С наступлением холодов она обнаружила, что практически все листья на дереве у тренировочной зоны опали. Лишь самые стойкие держались из последних сил, да и они со слабым ветром пускались в путь.       — Да какая разница, мне это дерево всё равно никогда не нравилось, — фыркнула она, недовольно уперев руки в бока.       — Чем же тебе не угодило это дерево, Деми-чан?       Подошва гэта предательски зацепилась за корень, и Деми качнулась назад. Пальцы проскребли по стволу, прежде чем смогли ухватиться за шершавую кору, предотвратив неловкое падение. Она не поняла, чего испугалась сильнее: собственной неуклюжести или того, как бесшумно глава клана возник за её спиной. Он сочувственно улыбнулся сквозь серебряные усы, пока Деми, сгорая от смущения, выпрямлялась.       — Доброе утро, Годжо-сама, — глубоко поклонилась, едва не завалившись вперёд. Чуть-чуть, и встретилась бы лицом с сухими листьями.       — И тебе, Деметрия, — он прошёл мимо неё к дереву и ласково похлопал по стволу. — Так Сатору добился своего, не подпускает к саду?       К подолу её кимоно прицепились травинки. Деми неторопливо отряхнула их, прежде чем поднять голову к верхушке почти голого дерева.       В сад Сатору она не приходила три недели — с того самого момента, как от клёна остался лишь запомнившийся ей хаос из щепок и сломанных веток. Несмотря на их самостоятельные тренировки и скудное общение, без клёна в его саду делать было нечего.       — Не подпускает, — подтвердила она.       Годжо-сама прислонился плечом к стволу, скрестив руки на груди. Его глаза излучали спокойствие, а атмосфера вокруг него была совсем не той, что на ужине с её матерью — тогда он казался властным и недосягаемым. Хотя глава клана не был лишён строгости, в его присутствии что-то внутри Деми, вечно сжатое в тугой узел тревоги, слегка расслаблялось. Он не требовал от неё ничего, кроме соблюдения правил. Ни разу за три месяца не позволил себе пренебрежительного тона. Относился с уважением, несмотря на разницу в статусе и возрасте. Этим он отличался от большинства Годжо с их неприкрытым высокомерием.       Годжо-сама махнул рукой, отчего рукав голубого хаори опустился к локтю, и одна из верхних ветвей потянулась вниз, повинуясь жесту. Кончик коснулся его плеча, и одинокий алый лист, державшийся из последних сил, был сорван. Все движения были лёгкими, незамысловатыми, а энергия растекалась вокруг мягко — совсем не так, как у Сатору, чьи техники отдавались болью в висках. Но поразило Деми не только мастерство, а сама сила.       Её потрясённый вздох потонул в шелесте бамбука.       — У вас тоже Безграничность! — Услышав тихий смех в ответ, она тут же прикрыла рот ладонью, устыдившись своей несдержанности.       — Верно, — лист провернулся в сухих пальцах. Годжо-сама словно изучал причину её одержимости клёнами — должно быть, тоже слышал о прозвище. — Как и твоя Вероятность, Безграничность не уникальна. На данный момент в клане ею владеют трое, — он внимательно посмотрел на неё, и Деми неловко поддела носком гэта жухлую траву под ногами.       — Так Сатору не самый сильный?       — О-о-о, это не так, — ответил Годжо-сама, посмеиваясь. — Ещё прошлой зимой нас можно было назвать равными, но с недавних пор Сатору действительно преуспел в технике. Но между нами, — он подмигнул ей, отчего её щёки вспыхнули, — ему до сих пор не достаёт сдержанности и терпения.       Деми подавила смешок, приложив пальцы к горящему лицу, но мысленно добавила к описанию Сатору несколько язвительных эпитетов.       — А у кого ещё Безграничность? — поинтересовалась она, спрятав руки в рукава кимоно, когда жар с щёк отступил. Лист, который Годжо-сама придерживал двумя пальцами за стебель, вертелся из стороны в сторону, и Деми заворожённо следила за этим бесхитростным действием.       — Годжо Кацуо.       — Кацуо? — её брови взмыли вверх. — Правда? Он же такой… — и снова осеклась, спрятав взгляд в земле. — Простите.       На плечо легла тяжёлая ладонь, ободряюще сжала и тут же исчезла. Голос Годжо-сама, слегка хрипловатый, раздался прямо над ней. Деми пришлось оторвать глаза от пятнышек грязи на белых носках, чтобы встретиться с насмешливыми бледно-карими глазами.       — Давай условимся, — его усы все ещё были слегка приподняты, пряча улыбку. — Договаривай свои мысли в моём присутствии, но сдерживайся перед другими.       Она едва заметно кивнула, скорее машинально, мало осознавая, на что согласилась, но кажется, его это устроило — он отшагнул назад, вновь прислонившись к клёну.       — Ты решила, что Кацуо не шаман? — Снова кивок. — Позволь узнать, почему?       — Ну… — протянула Деми, заведя сжатые кулачки за спину. Обычно никто не спрашивал её мнения и призывал к молчанию. Ей виделось, что в этом и крылась причина её резких фраз: она пыталась высказаться быстрее, чем успевала себя одёрнуть. Но если её спрашивали, то она была обязана ответить. — Когда я в додзё, голова почти не болит. То есть болит, но не так, как рядом с Сатору. Я думала, другие дети — не-шаманы.       Деми случайно ковырнула ногтем засохшую на ладони кровь — видимо, всё-таки содрала кожу, когда цеплялась за дерево. Тепло от обратной проклятой энергии пронеслось от живота к плечу, пробежало по руке и остановилось в кончиках пальцев. Поднеся руку к лицу, она убедилась, что на коже не осталось и следа от царапины, и тут же снова спрятала кулачки за спиной, поймав заинтересованный взгляд Годжо-сама.       — Простите… Рука болела.       — Понимаю, — мягко сказал он, оттолкнувшись от ствола. — Не стоит стыдиться своих талантов.       — Это не талант, — тихо возразила она. — Обратная техника не делает лист снова зелёным. И плохо лечит, — Деми по привычке дёрнула воротник повыше, и этот жест не остался без внимания, отчего она внутренне поёжилась.       — Обратная техника лишь ускоряет естественную регенерацию. А шрамы — это результат исцеления, — наставническим голосом ответил Годжо-сама. — Однако поговаривают, что особо талантливые могут отращивать целые части тела, правда, редко можно встретить обладателей обратной техники, ещё реже встречаются подобные уникумы. Так, значит, ты боишься получения шрамов? — его оценивающий взгляд остановился на её лице, когда Деми вместо ответа пожала плечами.       Определенного ответа она дать не могла. Люди по-разному реагировали на шрамы. Одни кривились в омерзении, другие пугались, порой чудилось, будто на шее сидело проклятие, а не напоминание о неудаче в прошлом.       — Они некрасивые, — произнесла она тихо, стряхивая воспоминания мотком головы. — Главный козырь леди — ее безупречность. Мама так говорит.       Годжо-сама задумчиво потёр бороду.       — В таком случае, пока ты не достигнешь совершенства в исцелении, ты рискуешь заработать новый шрам на тренировках с Сатору, — заключил он, поведя ладонью в воздухе, указывая на неё. — В чём же причина? Это была полностью его инициатива, и к официальной программе твоего обучения не относилась.       — Хм… — налипшая на белый носок сухая трава всё никак не хотела поддаваться её попыткам сдёрнуть её подошвой другой ноги. — Мне сказали, что я должна стать сильной. А Сатору сильный. Вы так сказали. Все говорят.       В поле зрения появился кленовый лист. Деми робко взяла его из чужих пальцев. Годжо-сама обошёл её, и она услышала, как зашумели листья бамбука, а затем как он со стоном опустился на валун, спрятавшийся между стволами.       — А ты сама не хочешь стать сильной?       Деми оглянулась. В его руке блеснул металлический предмет, вынутый из-за пояса. С тихим лязгом он удлинился. Луч полуденного солнца пробрался сквозь длинные ветвистые стволы и упал на остриё точёного ножа. Резким движением Годжо-сама срубил веточку бамбука и поймал её.       — Может быть…       — В обществе шаманов Японии в первую очередь ценится сила, — произнёс он тихо, а затем хмыкнул, покачав головой, словно сам с собой не согласился. — Хотя чего скрывать, в традиционном понимании мы не сильно отличаемся от британской аристократии, когда речь идёт о роли женщин, — он срезал сучок с листиком на кончике, и тот упал ему на колени. — Ожидаем невозможного от тех, кого сами называем слабыми, укрываем их под слоями аляповатого узора дорогих шёлков, крепко держим подле, бахвалясь красотой увядающего в тенях цветка, и ждём безусловной покорности. Незавидная женская доля.       Говорил ли он с ней? Деми не была уверена. Картина замершего лезвия у основания очередного сучка пустила мурашки по шее. Её рука сама собой потянулась к скрытому шраму, и ногти вжались в ткань ворота. Очередной сучок был срезан, и тот покатился по хакама кубарем вниз.       — Тебе предстоит трудный выбор… — произнёс Годжо-сама громче. Рука Деми стремительно опустилась, и пальцы сжались. — …стать женщиной, которая изо дня в день будет доказывать свою силу, или женщиной, которая предпочтёт остаться в тени мужа. И тот, и другой вариант имеет право на существование.       С каждым счищенным с ветки листиком Деми всё больше вспоминала о семье. Подобные разговоры веяли редкими встречами с дедушкой, который без устали напоминал её матери, что внучка пошла в неё, и с таким дерзким характером жениха ей не найти. Разрыв помолвки с Грейвсами стал ударом для её семьи, лишь доказав, что она непригодна для брака. Неужели Япония ничем не отличалась?       — Годжо-сама, а Фумико-сама тоже вышла замуж, потому что ей сказали?       Рука с ножом замерла. Сухой лоб наморщился, словно глава клана пытался вспомнить день свадьбы.       — Да, нам обоим было велено жениться.       Последний лист слетел со стебля. Годжо-сама принялся старательно строгать веточку, счищая зелёную кожицу.       — А из какого она клана? Зенин? Камо?       — Годжо, — сухо ответил он, не поднимая глаз.       — Вот как… — Деми поникла, вновь уставившись на свои носки, пятна на них всё ещё раздражали, но разговор расстраивал больше. — У нас тоже так, — голос её стих. — Муж тёти Софии — её брат-брат, а первая жена дедушки — его сестра-сестра-сестра.       К её ногам прокатилась зелёная стружка, оставшаяся от бамбука. Годжо-сама счистил все, пока слушал её внезапное откровение и попытки объяснить «двоюродный» и «троюродный», и теперь разглядывал результат работы на свету.       — Подобные решения встречаются в великих кланах, но не думай, что, как и твоя семья, клан Годжо приветствует инбридинг, — строго обратился он к ней. — Это скорее исключение, а не правило. Среди Трёх Кланов приверженцами чистоты крови являются консерваторы Камо. А Зенины предпочитают коллекционировать ценные техники, хотя и они не гнушаются кровосмешением.       Как и в речах о женщинах, Деми вновь многое не поняла, но от его тона, лишённого мягкости, её уколол стыд. Снова сказала лишнее. Кленовый лист, который она все ещё держала в руках, с хрустом смялся.       Взгляд Годжо-сама с бежевой веточки упал на неё. Он положил предплечье на колено, слегка наклонился вперёд и вздохнул.       — Дитя, тебе многое предстоит понять о клане Годжо. Мы уважаем силу, но стремимся к целостности и единству. Мы не доказываем своё превосходство коллекционированием или сохранением чистоты. Наша сила — в связи с великой Тенген, и мы стоим на ступень выше остальных, потому что именно нас избрали для высшей цели. Именно поэтому Шесть Глаз у нас.       — О… — Деми поднесла к лицу смятый лист, чувствуя себя в таком же смятении.       Годжо-сама вернулся к сучку и надавил ножом на кору бамбука, проделывая там отверстие.       — Деметрия.       От неожиданности Деми уронила лист, он лёг поверх её ноги, скрыв те самые пятна.       — Да?       — Продолжай тренировки с Сатору. За мальчишкой нужен глаз да глаз, а у тебя неплохо получается держать его в узде.       — Держать в узде?       — Контролировать. — Годжо-сама поднялся на ноги и подошёл к ней, снова улыбаясь. — Сатору впитал все, что несёт в себе клан Годжо, включая нашу гордыню. И для него нет ничего более мотивирующего, чем девочка-иностранка, которая, как он любит выражаться… «уделала» его хоть в чём-то. — Он сдул с бамбука древесную пыль и протянул его озадаченной словами и жестом Деми. — Уверен, когда ты приблизишься к его уровню, гордыня Сатору уступит любопытству, и он попросит научить его обратной технике. Я рассчитываю, что ты поможешь ему.       Он снова мягко сжал её плечо, похлопал и, спрятав руки за спину, побрёл по выцветшей дороге в сторону жилой зоны. В руке Деми лежал гладкий маленький инструмент, который мгновение назад был частью бамбука. Она недоуменно посмотрела вслед главе.       — А что это?       В ответ раздался тихий смешок.       — Это свисток. Если будет интересно узнать, как он работает, обратись к Сатору.

━━━━━━༻🍁༺━━━━━━

      Контроль.       Это слово теперь отдавалось в голове глухим насмешливым эхом. Годжо-сама наказал «держать в узде» Сатору, а вместо этого Деми с восторгом утонула в авантюре, стоило ему поманить её миром за стенами клетки. Каждый раз она верила, убеждала себя: «В этот раз он говорит правду», — а потом он снова лгал. И вот к чему это привело. Всё обернулось потерей контроля: над Сатору, над техникой, над собственными словами, которые теперь въелись в совесть, царапая изнутри.       В момент, когда Деми очнулась, в её ноздри первым делом ударил резкий стерильный запах антисептика, а не привычный аромат жжёных благовоний из резиденции. Простыни под пальцами были жёсткими, накрахмаленными до хруста, а воздух в палате — ледяным из-за открытых форточек. На мгновение показалось, что лёгкие сжались в тугой комок, будучи не в силах принять кислород, но сделать вдох оказалось легче, чем собраться с мыслями.       Во время поездки из больницы сквозь густой туман в мыслях блуждали вопросы, на которые не было ответов даже у Анны. Голос гувернантки, сопровождавший её с самого пробуждения, доносился глухо, искажённый толстым слоем шерстяного шарфа, которым та обернулась, не вынося неприятной прохлады. Всё прояснилось, лишь когда машина, прошуршав шинами по гравию, остановилась на закрытой территории в одном из старинных районов Токио. Знакомая архитектура, почти как в киотском клане, но атмосфера густая, а из-за территории не исходило ни звука.       Их встретили у ворот две девушки, одетые в простые кимоно с гербом Годжо на рукавах. Они молча поклонились и повели их в резиденцию, раскинувшуюся на территории симметричным многоугольником. С тем же учтивым поклоном оставили у дверей новой спальни Деми.       Ни экскурсии, ни приветствий, ни прощаний.       Точно каждое произнесённое в этом доме слово порицалось.       Несколькими минутами позже девушки с той же молчаливой почтительностью вернулись, чтобы оставить несколько аккуратных стопок одежды. К тому моменту Анна распаковала больничные сумки и с удивительной для неё небрежностью бросила на стул мужскую толстовку и брюки. При одном взгляде на них Деми стало не по себе, а на языке появился привкус горечи.       О Сатору она не спрашивала, страшилась — сама не знала чего, но мысли о нём отдавались тягостным волнением в груди. Она не видела его с момента, как мир перед глазами потемнел. Почти сутки.       — Запомните, пожалуйста, Деми-сама, — с сухой строгостью начала Анна, разворачивая аккуратно завёрнутые кимоно, принесённые девушками. — Раз в пару недель вы должны применять на себе обратную технику. Доктор Кувасаки дал строгие рекомендации. Никаких тренировок на этой неделе. Поняли?       Деми не ответила, с лёгким недовольством разглядывала расположившиеся на вешалках кимоно. Всего их было четыре: два повседневных, одно — официальное, а последнее — вечернее. Она научилась их определять не только по узору, но и по ткани и шву — эти были значительно дешевле киотских, может, неопытный глаз не почуял бы разницу, но, как ни отрицай, мать её научила разбираться в качестве одежды. Неужели не стали заморачиваться и купили готовые?       Анна схватила толстовку со стула, её пальцы брезгливо сжались на плечиках, распрямляя вещь, а между подбородком и шеей появилась тонкая складка кожи, как у черепахи, вжавшей голову.       — И прошу вас, больше никаких побегов, — произнесла она, точно обращалась к вещи в руках, а не к подопечной, сидевшей в соседнем кресле. — Как ваша поверенная, я несу за вас полную ответственность.       — Это не я… — едва слышно произнесла Деми, неловко мотнув ногой.— Это… Сатору виноват.       — Сатору-сама понесёт своё наказание. Он не только втянул вас в проблемы, но и другим их доставил.       Взгляд Анны, полный неприязни, был прикован к толстовке Сатору — к отстиранным следам крови на голубой ткани. Деми же думала далеко не об исчезнувших пятнах. Она очнулась в новом. В новых брюках, новом свитере и… новом белье. Анна купила ей всё. Но если старые штаны и толстовка Сатору были здесь, на стуле, то где… Где было её старое белье?       Она судорожно пыталась вспомнить произошедшее. Вытягивала воспоминания неясными, дымными, рваными клочьями. Сначала — образ: ужасающая морда проклятия, зияющая пустыми глазницами. Затем — звуки: подслащённые, елейные голоса, звучавшие слишком близко. И, наконец, ощущения, бившие по нервам, как осколки стекла: ледяной холод под босыми ногами и чужое неприятное тепло на бедре и плече. И только сияющие голубые радужки смогли разнести хаос и какофонию окруживших её чувств. Нечто тёмное и горячее разнеслось по венам. Деми не осознала, как быстрая боль в колене сменилась ледяным холодом на коже во время замаха, а после ударом стопой в чужое тело. От этой мрачной картины она побледнела. Воздух в лёгких превратился в недвижимый шар, давящий на грудь и горло. Кровь, только что покинувшая лицо, подкралась обратно, залив краской щёки и кончики ушей. А из её горла вырвался тонкий, сдавленный звук, похожий на свист убегающего из чайника пара.       — Деми-сама! Деми-сама, вы в порядке? — Побросав вещи, Анна тут же опустилась перед ней на колени, её пальцы обхватили плечи Деми и встряхнули. — Мисс Деми! Что не так? Скажите мне!       Звук прекратился так же внезапно, как и начался. Деми перевела взгляд на Анну и сквозь зубы выдавила:       — Вчера… в переулке…       — Что… — сипло прошептала Анна, её лицо побелело. Прохладные костяшки её пальцев коснулись лба Деми.— Деми-сама, пожалуйста, не молчите. Вы вся красная. Вся дрожите. Вам плохо?       Губы Анны задрожали.       — Нет, я… — Деми сглотнула, сжав губы до боли. В носу нестерпимо засвербело.       — Господи, Деми-сама, пожалуйста… Вы меня пугаете, — голос Анны дрогнул. — То, что было вчера… Не переживайте, тех мужчин поймали, они… — она запнулась, её ладони судорожно вцепились в руки Деми. — Если вам нужно поговорить с кем-то…       — Поговорить? — она мотнула головой. — Нет… Вчера… — Деми звонко всхлипнула и подалась вперёд, уткнувшись лбом в плотную ткань свитера на плече Анны. И только тогда она выдохнула громкое и полное смертельного смущения: — Сатору меня без трусов видел?       Анна опешила. Её пальцы, сжимавшие ладони Деми, на секунду усилили хватку и ослабли, а с губ сорвался протяжный облегчённый вздох, быстро сменившийся напускным раздражением.       — Ох, дурёха.       Анна стащила с туалетного столика расчёску, и Деми ойкнула от слабого удара пластика по макушке.

━━━━━━༻🍁༺━━━━━━

      Аккуратно подхваченные рукава кимоно Юа-сама открывали тонкую бледную кожу без единого пятнышка. Меж палочками в утончённых пальцах покоился кусок рыбы.       Деми тоже потянулась к своей тарелке, но ее рука вдруг замерла. С какой стороны… с какой стороны нужно было начинать? Палочки беспомощно зависли над едой, «колеблясь» в нерешительности. Она поёжилась, остро чувствуя внимание к себе. В панике она торопливо схватила первый попавшийся кусок, но тут же застыла во второй раз. Он был слишком большим. Слишком, чтобы съесть его целиком за один прием. Положить кусочек обратно? Анна говорила, что это одно из самых грубых нарушений. Но откусить от него, а остаток вернуть на тарелку… Деми почувствовала, как щеки начали гореть. Съесть — единственный, унизительный выход.       Юа-сама не проронила ни звука. Ее взгляд был полон отсутствующего ожидания, будто она не просто наблюдала ошибку, а предсказала её с самого начала.       Деми украдкой глянула на сёдзи, ощущая, как с каждой секундой молчаливого ужина беспокойство в её груди нарастало. Руки предательски дрожали, ладони покрывались ледяной влагой. Тело было сковано тугим узлом эмоций.       — Деметрия-сан, расскажите о себе.       От испуга она выронила палочки.       — Простите.       — Ничего, — кайма пиалы блеснула золотом, поймав полуденный луч у губ Юа, и потускнела, когда донышко опустилось на стол. — Моя оплошность — прерывать ужин разговорами.       Изумлённая признанием ошибки от взрослого, Деми робко пробормотала:       — Да… Наверное.       Юа-сама прочистила горло, тут же пряча нижнюю часть лица за полураскрытым веером, но, заметив мимолётный интерес Деми к аксессуару, сложила его обеими руками. Звук напомнил крылья, взмах которых смягчил лицо женщины, хотя уголки губ так и не дрогнули в намёке на улыбку.       — У нас сегодня не обычный ужин, — сказала она, пряча веер за оби цвета стерильных стен больничной палаты. — Мне не терпится с вами познакомиться поближе, Деметрия-сан, — её мелодичный голос с тёплыми нотками совершенно не соответствовал эмоциям на её лице. Это сбивало с толку. Вместо ответа Деми крепче сжала палочки в пальцах. Тёмные глаза, обрамлённые густыми чёрными ресницами, сощурились. — Не любите говорить о себе? — предположила Юа. — Скромность — истинная добродетель женщины.       Деми прикусила щеку, когда упакованные в иную обёртку знакомые слова отдались гулом в голове.       «Думай, прежде чем говорить».       Её хвалили за молчание, когда она сама порывалась говорить, а вот если бы ей дали только волю…       — Мама так говорит.       — Ваша мать, несомненно, мудра.       Юа-сама заметила отсутствующий пар в пиале Деми и заботливо предложила подлить ей свежий. Пока тихое бульканье наполняло пространство, она украдкой разглядывала женщину: молочная кожа с едва заметными тонкими морщинками у глаз; длинные густые ресницы, коим могла позавидовать каждая европейская девушка… да Деми и сама почувствовала невольный укол зависти, вспомнив, с какой едкой издёвкой отзывались о её внешности девочки в клане; чёрные волосы, собранные в пучок, в которых красовались две металлические шпильки с двумя бусинами. Но больше всего приковывали к себе взгляд аккуратные припухлые губы, без единой трещины или морщинки. Когда Деми поняла, что неприлично долго засматривается, она уловила тонкое движение уголков рта Юа-сама вверх и снова вниз. Тело подалось вперёд, Деми прищурилась, и, когда движение повторилось вновь, она поняла, что это не игра света и тени. Юа-сама будто хотела улыбнуться, но подавляла это желание. От этого к тревоге и напряжению, которые Деми ощущала с самого начала ужина, добавились тягостная подозрительность и недоумение.       — Мне поведали о ваших успехах в тренировках, — начала Юа-сама, когда тёплый от чая фарфор согрел окоченевшие пальцы Деми. — Говорят, вы победили Харуки и Рику. Это… изумляет.       Восприняв это за похвалу, Деми немного воспряла духом.       — Ещё Сору несколько дней назад! — воскликнула она гордо, но, встретив лёгкое удивление в глазах Юа, тут же стушевалась и решила солгать. — Но он сильный, было трудно… это случайность…       — Вот как.       — Да.       Деми не стала говорить, что победила Сору в первые пять секунд, легко предугадав его выпад. Он всегда начинал спарринг до смешного просто: наклонялся и целился локтем в рёбра. В тот раз она успела увернуться и сразу сбила его с ног. Близнецы и правда были не больно сильными, как и говорил Сатору.       — И вы планируете победить Кацуо и Казуки?       Тихое клацанье ногтя по фарфору прозвучало в паузе рокотом грома. Взгляд Юа-сама тотчас опустился на чашку Деми, и она стремительно разжала пальцы, неуклюже положив освободившиеся ладони сначала на стол, затем, передумав, спрятала в рукава, и, наконец, они нашли покой на коленях.       Её рот шевельнулся в беззвучных извинениях.       — Ничего, — приободрила её Юа-сама. — Пожалуйста, наслаждайтесь ароматом и вкусом чая, — она кивнула на пиалу, и под её внимательный взор пальцы Деми вновь сомкнулись на фарфоре. Аромат был травянистым, вкус — терпким, а сам чай — горячим. Так что о наслаждении она вряд ли могла говорить. От всех этих какофоний чайных запахов в носу щекотало. — Так вы и правда планируете продолжать тренировки с целью победить старших детей?       — Я хочу… — голос дрогнул от неуверенности. — Но они сильные. Кацуо четырнадцать, он старше и больше. А Казуки быстрый. Но я думаю, что смогу их победить. Я быстро учусь, — сомнения покинули её, уступив место самодовольству, а на губах заиграла уверенная улыбка, противоречащая былой робости.       — И Сатору-сама?       Пиала едва не выскользнула из рук, и Деми лишь в последний миг успела ухватиться за тонкие стенки. Лёгкая рябь тотчас расползлась по поверхности чая, приковав к себе всё её внимание. Придерживая рукав, Юа-сама подвинула расписанное синим узором блюдце к ней.       — Прошу прощения, если мои вопросы показались вам излишне прямолинейными. Вероятно, вы не желаете говорить о Сатору-сама после того, как он подверг вашу жизнь и честь риску.       Стук фарфора, с которым Деми поставила пиалу, вонзился в перепонки, как острый кусок льда, и протаранил глубже.       — Не хочу, — голос прозвучал отстраненно. Гулко для собственных ушей.       Юа-сама опустила руки на колени и склонила голову. Тень от ресниц легла полосами на её скулы, словно слёзы оставили тёмные разводы.       — Примите мои искренние извинения, Деметрия-сан.       Взгляд её поднялся, но тёмные глаза смотрели куда-то за спину Деми, где в токонома растянулась каллиграфия из восьми иероглифов и вихрился дым жжёных благовоний. Солнце за бумажными окнами опустилось ниже, и мягкая тень легла на её шею. Все незаметные до этого неровности кожи затемнились. Хвалёная красота приглушилась, обнажив то, что скрывалось под лоском.       — Вам грустно, Юа-сама?       Гул в ушах стих, и Деми вздрогнула от громкости своего голоса. Но Юа-сама не колыхнулась. Она взялась за палочки, точно резкий звук никак её не смутил, и отломила кусочек рыбы.       — С чего вы это решили, Деметрия-сан? — наконец спросила она, не глядя на Деми.       — Не знаю… вы выглядите грустно.       Юа-сама неторопливо дожевала и тотчас подцепила небольшой комочек риса. Ответила она, лишь когда он был съеден:       — Вы ошибаетесь, мне не грустно, иногда находит задумчивость — не более. Знакомство с вами — это весьма хороший повод для размышлений. Вам, должно быть, говорили, что это впервые, когда один из Великих кланов принимает на обучение иностранку.       — Говорили.       — В таком случае вас не должна удивлять моя реакция. Я искренне хотела бы знать, какие у вас планы и цели, пока вы под крылом нашего клана, так же как хотела бы познакомиться с вами поближе. Надеюсь, вы не против. Нам предстоит много совместной работы.       Деми проводила взглядом чашку с мисо-супом, которую взяла Юа. Молочная кожа поблекла, побледнела, а движения более не казались выверенными. За последнюю минуту она сменила три блюда. И ни разу не взглянула на неё.       — Много совместной работы… — повторила Деми хмуро, силясь понять, что это значит. Снова обучение? Вереница людей, которые её учили, была нескончаема. Они приходили и уходили. Но женщина, чьё имя она впервые узнала полчаса назад, не могла быть простым учителем — слишком высокое положение, судя по окончанию. И не похожа на того, кто преподаёт общеобразовательные или проклятые предметы.       — Вы будете моей наставницей? — предположила Деми, вспомнив, как Чиё порой скидывала свои обязанности на Анну. — Как Судзуки-сан для Сатору?       — Вы догадались по одной фразе? — рука с миской застыла на полпути ко рту.       Деми отрицательно мотнула головой и восторженно подалась вперед. Воодушевление ярким пятном пробивалось сквозь тяжесть, которая недавно щемила грудь. Подобная реакция заставила Юа-сама позабыть о еде и посмотреть на неё с лёгким изумлением.       — Меня просто так не знакомят с Годжо. Если мы с вами ужинаем, значит, есть цель. А ещё все называют вас Юа-сама — значит, вы высоко в… ну… — ладонь поднялась над головой.       — В иерархии.       Деми несколько раз энергично кивнула.       — Кстати, а почему? Вы дочь Годжо-сама? Может, Харуо-сама? Или жена? У Харуо-сама ведь нет жены, да? А может, вы…       Её торопливый поток слов оборвала властно вскинутая ладонь. Этот жест подействовал словно физический толчок в грудь — Деми отпрянула от столика, застыв с невысказанными словами на губах.       — Пожалуйста, остановитесь.       Рука Юа медленно опустилась. От былых колебаний и удивления не осталось и следа.       — Я предпочла бы не отвечать на вопросы, заданные таким тоном, — произнесла она, и слово за словом её голос леденел, как пруд в садах Годжо. — Но, поскольку в ближайшие дни нам предстоит упорная работа над восполнением знаний о клане Годжо, я… отвечу.       Деми невольно сглотнула, поспешно осознав собственную глупость. Она так обрадовалась, что наконец появится кто-то, кто всё объяснит, что совершенно позабыла, перед кем сидела. Все Годжо были высокомерны и горды, но некоторые хорошо прятали это за этикетом, как и её собственная семья.       Юа отставила миску, и её лицо вновь скрылось за непроницаемой маской.       — Мой статус был дан мне по причине рождения носителя Шести Глаз.       Весь воздух разом вышел из лёгких Деми.       — Вы… мама Сатору? — неверяще пролепетала она, её взгляд растерянно забегал по полупустым блюдам на столе. — Но он же сказал… что у него нет родителей.       — У Сатору-сама есть родители, — отчеканила Юа. — Годжо Кенджи — его отец. Вы непременно встретитесь с ним во время поездки в Киото через три дня. А до тех пор вы займётесь изучением всех тонкостей поведения в японской культуре. Хоть вы и из хорошей семьи, я наслышана о ваших трудностях.       Деми её не слушала. Её взгляд продолжал бездумно скользить по дощечке с недоеденной едой, по опустевшей чашке, по криво сложенным палочкам. Пальцы опустились к предплечьям и сжали их.       Сатору снова солгал. Почему она вообще ему верила? Зачем нужно было лгать о таком? А она ведь ни разу не слышала о его родителях. Ни разу за всё время не встречала их. Будто их и правда не существовало.       — Почему вас не было в Киото? — спросила она. Обида клокотала в ней. Поверхностно на Сатору, но в глубине души ей казалось, что всё гораздо сложнее.       — Вас это не касается, Деметрия-сан, — Юа-сама вскинула подбородок, голубая бусина в её шпильке холодно блеснула. Деми это не напугало, она разжала пальцы и усилием воли, словно руки окоченели намертво, положила их на колени, под подушечками скользнула шершавость выбившейся из рукава нити.       — Тогда почему никто никогда не говорил о вас?       — Вам стоит спросить других об этом.       Деми потянула за нить — с бесшумным рваным движением она начала выпрыгивать из швов.       — Почему Сатору говорит, что у него нет родителей?       Её упрямый взгляд встретился с ледяным. Ошеломляющая тишина схлестнулась с вибрирующей в ушах кровью. Юа-сама повернула голову к двери, услышав короткие шаги, а затем к настенным часам. Напряжение в её спине отражалось болью в пояснице Деми, словно это её пригвоздили к доске.       — Вы не ответите?       Нить истончилась, натянувшись до предела.       Юа-сама вновь посмотрела на неё, и на этот раз Деми не встретила в её глазах сопротивления. Тот же пустой взгляд, «знающий наперёд».       — Потому что у шаманов уровня Сатору-сама нет родителей, Деметрия-сан. У них есть только долг.       Треск. Нить порвалась, и два ее конца безвольными змейками выскользнули из ослабших пальцев.       — Годжо Сатору — не мой сын. Он — будущее клана Годжо. Его долг — обуздать Шесть Глаз и технику «Безграничности» во благо не только клана, но и мира. Мой долг состоял в том, чтобы дать ему жизнь. На этом моя роль, как матери, заканчивается.       Деми неверяще замотала головой. Холод расползался от её желудка, леденя конечности. В тёмном омуте её сознания звучал знакомый отсчёт: «Один, два, три, четыре…», но голос продолжал врываться и выбивать из ритма.       — Вы должны понимать: ваши родители поступили мудро…       И снова: «Один, два, три…»       — …доверив вас нам. Они увидели в вас потенциал. И они выполнили свой долг, оставив вас здесь. Это единственное верное решение.       Закрыть бы уши… но она всё равно выжгла бы эти слова в ней.       Один.       Два.       — Вы должны гордиться тем, что они смогли отпустить вас ради великой цели. В этом ваши судьбы похожи. Вы оба — лишь ступени на пути к…       Один.       — Нет! Мои родители не такие! — голос Деми сорвался на крик, кулак впился в деревянную поверхность стола, и по ней пробежали длинные уродливые трещины. — Вы говорите, как он! — Ещё удар: «один, два, три, четыре». — Вы говорите как Сатору!       Слезы, которые она так долго сдерживала, брызнули из глаз. Тупая боль в ладони от ударов смешалась с острой. В кожу впились занозы.       Она вспомнила Сатору. Кафе. Его неестественно белые волосы, голубые глаза и равнодушный ответ.       «У меня их нет».       Вспомнила его жёсткие, полные раздражения и скрытого презрения слова в додзё, когда она в очередной раз упомянула о родителях.       «Смирись. Они тебя бросили!»       Вспомнила и совершенно не уместную сейчас игру в смэш и его с трудом произнесённые слова о других детях клана, которые никогда не приходили в его комнату.       «У меня нет друзей».       И рваный всхлип — болезненный и короткий — оборвал её мысль.       Вся обида, которую она так яростно выливала на Сатору, мгновенно преобразилась. Она сжалась в плотный ледяной шар, направленный уже не на него, а на единственную, кто действительно был виноват.       — Вы его… бросили, — Деми стиснула зубы, чтобы не дать рыданиям прорваться сквозь последнюю защиту. Горло раздирало сухой наждачкой. Грудь подпрыгивала от коротких вдохов.       — Это не так.       — Так! Вы его бросили…       Она могла сдерживать дрожь, рыдания, всхлипы, но слезы, отражавшие ее тупую боль, не поддавались контролю, стекая по щекам обжигающими дорожками. Вся ярость, срыв, который последовал за бесстрастными словами этой женщины, потух под гнетом горькой, всепоглощающей жалости к мальчику, которому она наговорила столько колких, как занозы в её руке, слов.       — Вы чужая, чтобы понять значимость долга в нашем клане…       Пока Деми утирала постыдные слезы рукавом, тихий ровный голос Юа-сама звучал не громче шепота, но резал слух оглушительнее любого крика.       — …и слишком молоды, чтобы оценить тяжесть решений. Но я буду рядом и, когда придет время, надеюсь, увижу, как понимание придет к вам. Полагаю, именно этого желает ваша мать.       Комната, казалось, погрузилась в холод. Недоеденная еда на столе превратилась в безвкусный натюрморт. По стенке пустой пиалы стекла одинокая капля, темная слеза на безупречном фарфоре. Она застыла на донышке, навсегда оставшись там, пока ее не смоет безразличная рука.       Деми подняла взгляд. Мир перед ней утонул и расплылся, но эта соленая болезненная пелена не затуманила, а прожгла реальность. Она смотрела на женщину и больше не видела ни будущей наставницы, ни тем более матери Сатору. Напротив неё сидело лишь холодное воплощение долга, прятавшееся в тени.