Глава 9. Ничего на свете лучше нету.

Самолет из Праги приземлился в Шереметьево с мягким толчком. Кира Воропаева не шевельнулась, глядя в иллюминатор на серую полосу бетона. За стеклом моросил дождь — типичная московская погода, словно город встречал ее унынием. "Пражский филиал открыт. Успех. А он даже не позвонил". В голове всплыло лицо Андрея — какое-то отстраненное, каким оно было в последний раз, когда они говорили. — Вас встречают? — спросил стюард, нервно поправляя галстук. — Нет, — Кира резко встала, поправив безупречную складку на пальто. — Я не предупредила. Ей не хотелось, чтобы он встречал ее из вежливости. Такси. Дождь стучит по крыше. Кира откинулась на сиденье, закрыв глаза. В голове — обрывки воспоминаний. Мама, смеющаяся за столом: «Когда вы поженитесь, мы купим вам дом у моря». Папа, подмигивающий Андрею: «Береги мою девочку». А потом — тишина. Скрип тормозов. Хруст металла. Она резко открыла глаза, глотая воздух. "Они мечтали об этом. Их последнее желание". Но почему теперь, когда она могла исполнить его, оно казалось таким... пустым? Телефон в сумочке завибрировал. Андрей. Кира на секунду замерла, затем резко отвернулась. Пусть подождет. Вместо этого она набрала другой номер. — Саша... – голос неожиданно дрогнул. — Кира, ты где? – брат звучал сонно. — В такси. Из аэропорта. — Одиннадцать вечера? Машину что, не прислали?! — Я не предупредила, – она провела пальцем по конденсату на стекле, рисуя узор. Пауза. Брат вздохнул – так он всегда отвечал на ее упрямство. — Опять поссорились? — Мы не... – Кира закусила губу. В ушах снова зазвучал мамин смех за праздничным столом: "Когда вы поженитесь, Андрюша, обещайте назвать первенца в честь деда!" — Снежинка? Ты там как? — Ничего. Просто... – она резко стерла рисунок со стекла, – Прага удалась. — Ага, слышу, прямо пышешь радостью, – Саша фыркнул. – Слушай, может, заедешь? Кира закрыла глаза. Вспомнила, как два года назад в таком же такси мчалась в больницу. Как брат тогда обнял ее так крепко, что казалось, сломает ребра. — Не сегодня. — Как знаешь. Она положила телефон на сиденье. В голове всплывали обрывки недавнего разговора в офисе – Катя Пушкарёва, склонившись над графиками, что-то быстро объясняла Жданову. Он слушал, чуть наклонив голову, и в этом простом жесте было столько... понимания. "Почему на меня он так никогда не смотрит?" Таксист резко затормозил, ругаясь на внезапно выбежавшего кота. — Барышня, вы чего такая бледная? Не укачало? – таксист оглянулся. — Нет. Езжайте дальше. Она достала пудреницу – мамину, серебряную, с выгравированными инициалами. В потрескавшемся зеркале отразилось безупречное лицо, которое она почти не узнавала. "Они хотели, чтобы мы были вместе. Но что, если это была только их мечта? А не наша?" Телефон снова завибрировал. Андрей. Опять. Кира медленно провела пальцем по экрану, но так и не взяла трубку. Ей нужно было подумать. Такси свернуло на Садовое кольцо. Дождь усилился, стуча по крыше. "Я все сделаю правильно. Ради них. Ради..." Но когда она попыталась представить себя в белом платье рядом с Андреем, перед глазами почему-то вставало совсем другое – он, смеющийся, наливает Пушкарёвой кофе, та неловко прячет улыбку в чашке. Кира резко захлопнула пудреницу. — Остановите здесь. Она вышла под дождь без зонтика. Сумка на плече. Капли тут же залили лицо, щеки стали мокрыми. Где-то за спиной таксист кричал что-то про сдачу. Но Кира уже шла вперед – к темному подъезду, где когда-то жила счастливая девочка, у которой были мама, папа и вся длинная счастливая жизнь впереди.

***

Катя Пушкарёва сидела за кухонном столом и доедала бутерброд, с которого уже второй раз падала колбаса — прямо на учебник по макроэкономике. Вокруг царил хаос: Зорькин, весь красный и взъерошенный, пытался поймать непонятно откуда взявшуюся муху журналом «Бухгалтерский учёт», Агеенко и Левин строили пирамиду из стаканов, балансируя на вершине чайную ложку, а Метревели в углу яростно чертил в тетради схему, похожую то ли на шахматную партию, то ли на планы захвата мира. Один Стариков спокойно сидел и, постукивая карандашом по столу, терпеливо ждал тренировки. — Команда, к бою! — прогремел Валерий Сергеевич Пушкарёв, появляясь в дверях в парадном пиджаке с медалью «За безупречную службу» и с кастрюлей в руках. Он ударил по ней половником, и звонкое «БЗДЫНЬ!» заставило всех вздрогнуть. — Первый вопрос! Елена Александровна, закусив губу, завела советский секундомер с треснутым стеклом. — Внимание: «В Древнем Китае этот предмет изначально использовали для духовных практик, а не для еды. Что это?» Время! — Палочки для еды! — выпалил Метревели. — Не-а! — отец Кати хитро подмигнул. — Вилка! — заорал Зорькин. — В Китае не было вилок! — зашипела Катя. — Может, вон те штуки, которыми пельмени ловили? — неуверенно пробормотал Агеенко, показывая на щипцы для сахара. — Ложка? — предположил Костя Левин. — Ложка! — подхватил Зорькин. — Ложка! — хором завопили все. — Неправильно! — торжествующе объявил Пушкарёв-старший. — Это зонтик! Первоначально им защищались от солнца! — Не понял, а сейчас зонтиком что-ли едят? —разозлился Зорькин. — Отставить спорить с ведущим! — скомандовал Пушкарёв. — Проверяю вашу выдержку. — Что за бред?! — Катя схватилась за голову. — Пап, ты это сам придумал? — Нет, это вопрос из чемпионата 1987 года, — невозмутимо ответил отец. — Вопрос второй! Елена Александровна снова щёлкнула секундомером. — «Шопен как-то сказал: если бы этот музыкальный инструмент был человеком, он бы стал… Кем?» — Пианистом! — хором закричали все, кроме Зорькина, который упёрся: — Гробовщиком! — ...Что? — даже Стариков отвлёкся от своих записей. — Ну, Шопен же написал «Похоронный марш»! — защищался Коля. — А ещё он был болен, грустил, и вообще… — Время! – объявила Катина мама. — Другом, — перебил Зорькина Валерий Сергеевич. — Шопен сказал, что рояль стал бы его лучшим другом. Но гробовщик — это оригинально. Минус балл за оригинальность! — Пап, это нечестно! — Вопрос третий! — Пушкарёв игнорировал протесты. — Зато логично! — Зорькин обиженно схватил со стола булку. — Вопрос третий! — Елена Александровна еле сдерживала смех. — «Почему в XVIII веке французские аристократы иногда специально…» Звонил телефон. Стариков, морщась, вытащил из кармана древний Nokia, посмотрел на экран и замер. — Мне надо ответить! — Он поднялся так резко, что опрокинул стакан (к счастью, не из пирамиды Агеенко). — О, таинственно! — Дима приставил ладони ко лбу, как бинокль. — Может, это та самая девушка из юридической конторы? — Или ему наконец-то позвонили по поводу отстрочки судебного процесса? — зашептала Катя Зорькину. — Главное, чтобы не наоборот, — мрачно добавил Коля, доедая булку. В коридоре слышалось сдавленное: «Да… Конечно… Через две недели?» Потом — долгая пауза. Катя замерла с бутербродом на полпути ко рту. Зорькин перестал жевать. Даже Метревели оторвался от своих схем. В дверях появился Стариков. Его лицо было бледным как мел, но глаза... Глаза горели каким-то почти безумным блеском. Он медленно провел ладонью по лицу, как будто проверяя, не спит ли. — Команда... — его голос дрогнул. Он сглотнул. — Это был... Это был Борис Крюк. Тишина повисла настолько плотная, что было слышно, как капает вода из неплотно закрытого крана. — Нас... — Стариков сделал шаг вперед, его рука непроизвольно сжалась в кулак. — Нас пригласили. В Охотничий домик. На официальную игру. Через месяц. Зорькин первым сорвался с места, опрокидывая стул: — БЛИН! МЫ В ТЕЛИКЕ! — его голос сорвался на визг. Катя ощутила, как что-то горячее разливается по груди — то ли пролитый чай, то ли адреналин. — Так... Так... — Левин вдруг начал лихорадочно рыться в своих записях. — Нам нужно... Нам срочно нужно... Боже, я даже не знаю, что нам нужно! — Я же говорил, что «ключ» был сильным ходом! — Зорькин размахивал булкой, как флагом. Елена Александровна выключила секундомер. — Ну что, знатоки, — Валерий Сергеевич скрестил руки на груди. — Теперь тренируемся по-настоящему. Катя схватила банку с огурцами и подняла её, как кубок: — «Мы из Бремена» едут покорять телевидение! — Ура! — все взревели, а Зорькин в порыве энтузиазма швырнул булку — она прилетела прямо в лицо Диме. — Я это запомню, — Агеенко медленно вытер щёку. — И отомщу. В финале. А Катя смотрела на свою команду с растерянной улыбкой. Что же теперь будет? Вот такой очень контрастный вечер.