Часть 4. Романтический вечер, закончившийся грозой

Уже на выходе из парадной Патрикей неожиданно столкнулся с возвращавшейся откуда-то Сонькой. – Добрый вечер, Патрикей, – она поспешно отступила на шаг, предоставляя ему пространство для маневра. – Да, Сонюшка, – в замешательстве он нервно дернул плечом, будто собираясь сделать приветственный жест. Из покачнувшегося ведра просыпалась тонкая струйка пыли – прямо на чистый пол. Сонька с застывшей на губах улыбкой стоически не заметила этого факта. Заводиться не стоило – от дворника исходил явственный запах спиртного. – Вот, был у Вячеслава, заделал дыру в стене, – бодро отрапортовал Патрикей, почему-то краснея. – Теперь плесень твоему балкону не угрожает. И он замер в ожидании ее реакции. Ведь весь этот подвиг он совершил только ради нее! В надежде, что она наконец-то его заметит... Но Сонька видела только то, что не очень трезвый дворник недвусмысленно преграждал ей дорогу. – Да? – равнодушно переспросила она. – Молодец... Патрикей, мне надо пройти... Патрикей неуклюже развернулся бочком, предлагая ей проскользнуть мимо него. Она попробовала, но места между ними было слишком мало, и она зацепилась за него плечом. Своей головой в белом платке она слегка коснулась его подбородка, и нежный запах ее волос защекотал его ноздри. Патрикей резко вдохнул, втягивая живот. И попробовал максимально прижаться к стене. Сонька проскочила мимо, почувствовав на своей шее его теплое влажное дыхание, – и в следующий момент уже была у лестницы. Но то ли уединенность нежданной встречи, то ли легкое состояние подшофе́ настроили Патрикея на романтический лад. Тем более что писатель Вячеслав наверняка уже поделился в чате «ФанФана» всеми своими мыслями по тем или иным поводам... И будет очень некрасиво, если Сонька узнает обо всем последней. Сейчас или никогда... Патрикей решительно поставил ведра на пол. – Подожди, – его голос прозвучал хрипло, будто через силу. – Я... Она уже была на половине лестничного пролета выше, но остановилась. Обернулась, стиснув пальцами перила. – Я давно хотел... – он сделал короткий вдох и выпалил: – Ты мне нравишься... Мы могли бы быть вместе... Ее глаза испуганно расширились. Она попятилась, поднявшись на одну ступеньку, и – еще на одну. Не отводя от него настороженного взгляда, будто он мог совершить что-то резкое, если она перестанет за ним следить. – Зачем ты... – ее голос звучал тихо и слегка удивленно. – Ты же... – Я знаю. Но мне показалось, что между нами так много общего... – и он шагнул было к ней, но вовремя остановился. Она отступила еще – ставя ноги легко и безошибочно, сохраняя расстояние между ними. – Что же именно? – усмехнулась она. – Неужели страстное желание делиться своими важными и неважными мыслями со множеством неизвестных нам людей? – Ну, не только... – с жаром произнес он, стягивая с себя шлемофон. – Как видишь, мы оба – рыжие. И я почему-то уверен, что под своим платком ты прячешь свои остроконечные ушки. – Ты – фурри? – Сонька удивленно подняла бровь и на мгновение замерла, будто обдумывая какое-то важное решение. – А я – эльф! Она сорвала с себя платок и встряхнула рассыпавшимися по плечам огненными волосами. Патрикею на мгновение пришлось зажмурить глаза – ему показалось, что в темноватой парадной вспыхнуло маленькое солнышко, распространяя вокруг свое золотое сияние. И действительно, по обеим сторонам сонькиной головы оказались остренькие эльфийские ушки. Такие миленькие розовые ушки, которые так и хотелось облизать горячим языком... Патрикей еле сдержался, чтобы не заскулить. – Я не думаю, что из этого получится хорошая история, – произнесла Сонька, гордо задрав подбородок. – Прости... Я... я должен был тебе сказать. И я больше не стану скрывать, что я – Лис, – усмехнулся он – неуверенно и печально. – Ну, я пойду? Подхватив ведра и неуклюже замешкавшись в дверях, он сгорбившись вышел из парадной. Закрывшиеся за ним двери громко клацнули, заставив Рыжую Соньку нервно вздрогнуть. «Так вот почему у него одна нога была всегда в два раза толще другой, – запоздало думала она, вспоминая неказистую фигуру дворника. – Он прятал в штанине свой хвост...» Она поднялась на третий этаж и зашла в свою квартиру. Странная походка дворника коленками назад и чудаковатая привычка не снимать шлемофон сегодня получили свою разгадку...

***

Невесело напевая под нос навязчивую песенку: «Эльфийка и фурри, эльфийка и фурри – не пара, не пара, не пара...», с уже порожними ведрами возвращался Патрикей Норкин в свой опустевший гараж. Когда-то здесь обитала его любимая оранжевая «семерка». Но прошедшим летом она покинула его, унесясь в неведомые дали вместе с не менее любимой женой. Единственным пояснением случившегося была сиротливо лежавшая на кухонном столе записка. «Ушла за хлебом», – было написано четким почерком. «Как всегда, лаконично и канонично», – отметил тогда про себя Патрикей. Жена давно была недовольна их семейной жизнью. Но поначалу – пока она писала свой фик, а он всячески помогал ей в этом, – все было хорошо. Ее благодарности не было предела – она готовила его любимую манную кашу на молоке и нежно чесала ему за ушами. Но идиллия продлилась недолго. Когда ее фик был закончен и настала пора ему писать давно задуманное фэнтези, оказалось, что он просто мешает ей спать по ночам. Но что он мог сделать, если они жили в однушке, а вдохновение посещало его только ночью! Идя навстречу потребностям любимой женщины, Патрикей ушел творить на кухню. Но и там он оказался лишним... В конце концов ему пришлось перебраться в гараж, в смотровой яме которого он вырыл и обустроил себе удобный писательский кабинет, получивший броское название «Нора́». Домой он стал являться лишь для утоления голода и выслушивания бесконечных нотаций чем-то недовольной супруги. После ее столь неожиданного исчезновения Патрикей больше не мог оставаться в квартире, где все напоминало о ней, где все было пропитано ее запахом... И принял решение окончательно перебраться в гараж... А между тем тьма на улице сгущалась. Он взглянул на ночное небо – темная туча, будто гигантская бесформенная туша, наползала на тускло мерцавшие звезды, безжалостно и неумолимо заглатывая их одну за другой. «Вот так когда-нибудь погаснет и моя жизнь, и мои чувства уйдут вслед за мной, так и не оставив по себе следа, даже не всколыхнув наше болото», – печально размышлял он. Послышались удаленные раскаты грома. По двору пронесся ветерок, и потянуло сыростью. Патрикей поежился и вспомнил о ждавшей его уютной Норе́. «Но в то же время, если звезды гаснут, значит, это кому-нибудь нужно. Например, в целях мировой экономии звездной энергии», – философически подумал он. Привычка философствовать всегда помогала ему отринуть печали бытия и настроиться на плодотворную работу. Наверное, хватит ему уже писать фэнтези – там слишком много свободы. Для смелых фантазий. Фантазии пагубно подействовали на его мозг, и он позволил себе размечтаться и оторваться от реальной почвы. А ведь он всегда был против искажения здоровых отношений! Ведь здоровое общество должно основываться только на здоровых отношениях. Да, он решил. Отныне он не будет писать фэнтези. И приступит к написанию важнейшего во всех смыслах трактата «О введении здравомыслия в Фикбуке». И Патрикей Норкин, ощутив приход реформаторского зуда, уселся на задние лапы перед складным походным столиком и включил стоявший там ноутбук. Через некоторое время послышался дробный цокот его коготков по истертым клавишам. Было самое горячее для написания фанфиков время. В писательском доме пылали жаром разгоряченные клавиатуры персональных компьютеров и ноутбуков, а также чувственные экраны всевозможных планшетов и мобильных телефонов. Фик-писатели выстукивали сообщения с противными – не только от спешки – ошибками. Некоторые, в отчаянии от вероломства капризной музы, врывались в писательский чат, заполняя его жалобами на свои вселенские страдания, а заодно – и на других писателей... Модератор, безуспешно сдувая прядку волос с намокшего от непосильных трудов лба, перманентно боролся с негодяями, пытавшимися незаметно подкинуть в чат свои скабрезные сообщения и даже – картинки неприличного содержания!.. И только писатель Вячеслав прогуливал это веселое общее мероприятие. Приближавшаяся гроза и выпитый виски наградили его головной болью. Жалея себя, он пораньше лег в постель и вскоре забылся тяжелым сном.

***

Среди ночи он проснулся. Из кухни послышался грохот падающих кастрюль. Там что, кто-то был?! Волосы зашевелились на затылке, по спине пробежал холодок... Захотелось натянуть одеяло на голову. Но так он только облегчит им задачу... Он сел в постели, проклиная обступившую со всех сторон темноту. Внезапно из колышущихся складок тьмы, как из сомкнутого театрального занавеса, явилась женщина в черном и молча протянула ему сиявшую неестественной белизной руку. Голову женщины венчали черные страусиные перья. «Мортиша Аддамс? Малифисента? Одиллия?» – внутренне сжавшись, он лихорадочно пытался вспомнить ее ужасное имя. – Идем, – сказала она, взяла его за руку и повела длинными темными коридорами – туда, куда он не хотел. Время для него остановилось. Наконец легким тычком в спину она вытолкнула его из мрака в ярко освещенный зал. Раздался оглушающий грохот... Ослепленный и оглушенный, стоял он одиноко в этом пустом пространстве в осознании своей полной и беззащитной наготы. – Это ты не выключал свет в парадной?! – прогремело откуда-то сверху. – Это из-за тебя перегорело уже три лампочки?! – Да, да, это он! Это он не выключал! Это все он! Свидетельствуем! – раздались из окружавшего его тумана голоса невидимых членов кооператива. Писатель Вячеслав втянул голову в плечи, не решаясь посмотреть по сторонам. «Главное, не смотреть вверх. Только не смотреть вверх», – уговаривал себя он. – За то, что ты, жалкий и ничтожный червь, ввел в непредвиденные расходы приютивший тебя кооператив, я приговариваю тебя к публичной порке! – возвысил свой голос «Тот, что наверху». Этот всепроникающий голос, медленно затухавший во множестве своих отражений, заставил писателя Вячеслава задрожать. – Я не виноват! Я выгорел! У меня душевная депрессия! – тщетно пытался он хоть что-то сказать в свою защиту. – У всех душевная депрессия! Все выгорели! – и с этими словами из тумана вышел Патрикей Норкин, сжимавший в руке пучок тонких полосок, аккуратно нарезанных из пластиковых бутылок. Из-за Норкина показался Котофейски, за ним – другие члены кооператива. Лица всех были каменно непроницаемы, без какой-либо надежды на сострадание. – Нет! – взвизгнул писатель Вячеслав. – Негодяи, мерзавцы, подлецы! Сатрапы! Я вам живым не дамся! И он развернулся в попытке убежать. Но ватные ноги его не слушались. – Держи его, транжирщика! Ату его! – раздалось за его спиной. Он сделал последний рывок и с ужасом осознал, что падает в огромную, наполненную пеной ванну, вдруг разверзшуюся у него под ногами. – Не-е-ет! – закричал он, проваливаясь в пену и ощущая, как огромное лоно засасывает его в себя. Его легкие начали гореть, и он начал задыхаться... В холодном поту он резко сел в постели. Он все еще был в своей квартире, за окнами которой бушевала буря. Он вышел на балкон. Ночь была черна, как бездна, и лишь вспышки молний раздирали ее на куски. Гром катился небом, тяжелый и раскатистый, заставляя вздрагивать землю. Ветер бесновался и обрушивал дождь, почти отвесными волнами заливавший двор внизу. Дождь будто ждал его и набросился сразу же, заключив в свои мокрые и холодные объятия. Колючие струи воды стали безжалостно сечь его лицо. – Я не боюсь тебя, Модератор! – крикнул он в ночь, пытаясь перекричать ветер. – Уничтожь меня, если сможешь! Словно в ответ на этот вызов, небеса над ним разверзлись. Слепяще-белая молния прорезала темноту. Казалось, все остановилось – в свете разряда было видно каждую каплю дождя, зависшую в воздухе, каждый замерший листок на скрученных ветром ветвях... И это было последним, что он увидел. Молния ударила слишком близко, и громкий удар сотряс воздух. Балкон под ним содрогнулся, он еще успел почувствовать резкий запах озона, и в тот же миг весь мир погрузился в темноту и тишину...

***

– Он приходит в себя... – будто сквозь вату прозвучал знакомый голос. Он сделал глубокий вдох, прозвучавший слабым стоном. Что произошло? Он помнил свет, разорвавший темноту ночи, помнил, как на мгновение перестало биться его сердце. Но он был жив! С трудом разлепив свои глаза, он тут же со стоном закрыл их снова. О нет! Рядом с его диваном на кухонном табурете сидела Рыжая Сонька и с жалостливым выражением лица держала его за руку! – Вот и славно, – произнес незнакомый мужской голос. – Организм молодой, справился. Пусть сегодняшний день проведет в постели. Если что – вызывайте. Писатель Вячеслав настороженно приоткрыл глаза. Рядом с сидевшей Сонькой стоял мужчина в белом халате и складывал какие-то блестящие принадлежности в лежавший на столе небольшой чемоданчик. В воздухе пахло спиртом и еще какой-то дрянью, от запаха которой к горлу подкатывала тошнота. Чуть дальше дверной косяк подпирал Патрикей. Захлопнув свой чемоданчик, мужчина в белом халате направился к двери. Сонька подхватилась со словами: «Я вас провожу...» – Я с ним ни на секунду не останусь, – вдруг произнес Патрикей. – Что случилось, Патрикей? – удивилась Сонька. – А вдруг он очнулся зомбаком?! Окрепнет и начнет кусаться?! – спросил Патрикей, с опаской глядя на лежачего хозяина квартиры. – Вон, у него волосы до сих пор дыбом стоят – а это очень тревожный симптом. Нет, я на такое не подписывался... – Ну что вы, молодой человек, – снисходительно произнес доктор. – Зомби – это вымышленные существа, в реальной жизни они не встречаются. Сонька и Патрикей растерянно переглянулись. – Вот что, Патрикей, я никуда не ухожу. Только провожу доктора до двери, – решительно произнесла Сонька. – Да и Вячеслав под успокоительным. Патрикей, тяжело вздохнув, уселся на освободившуюся табуретку возле писательского дивана. Сквозь накатывавшие на него приливы дремоты писатель Вячеслав слышал, как в прихожей Сонька уговаривала доктора взять кубок с монетами, а доктор неуверенно возражал. В конце концов сошлись на том, что кубок доктор брать не будет, а монеты Сонька просто высыпет в карман докторского халата... И писатель Вячеслав, уколотый дозой блаженства, погрузился в спасительный сон.

***