Часть 9

      Лицо генерала оставалось каменным, будто высеченным из гранита. Его взгляд скользнул по мне с той самой ледяной неприязнью, которую я уже встречала во взглядах палачей, в тех, кто посчитал, что имеет право решать мою судьбу. Я стояла чуть позади, пока охотник и генерал сверлили друг друга взглядами.       — Планы изменились, — голос Дмитрия был отточенным, жестким, как клинок, — база на осадном положении, ожидаем наплыв отродий. Мы остаёмся.       Ян выпрямился. Его губы сжались в тонкую линию, но он пока молчал. Я ощущала, как внутри него нарастает напряжение. Генерал сделал короткую паузу. Этот момент натянулся, как канат перед разрывом.       — Она не входит в состав. У нас не курорт. И не приют.       На лице охотника невозможно было прочитать, о чем он думал или что чувствовал.       — Я отвечаю за неё, — его челюсть сжалась, скулы дрогнули.       — Ты? Ты даже не в штате. Ты здесь из уважения к прошлым заслугам, не более, — Дмитрий говорил тихо, но с ядом. Затем он повернулся ко мне. — Она остаётся здесь. На базе. Пока мы не решим, что с ней делать. Здесь относительно безопасно.       Он произнёс это так, будто считал меня не человеком, а неким объектом, задачей, непонятной переменной, с которой возиться ему уж точно не хотелось. Мужчина метнул взгляд в сторону базы. Ворота по-прежнему оставались закрыты, у них стоял Грег по стойке смирно, напряжённый и настороженный. Рядом ещё один военный с оружием наперевес.       — Проведите её в изолированную комнату. Не в камеры. И не вмешивайтесь, — его голос был холоден. Он не хотел, чтобы кто-то знал больше, чем нужно.       Генерал подошёл ближе к охраннику и о чём-то говорил вполголоса. Я смотрела на лицо последнего — оно едва заметно дёрнулось, губы сжались, словно он хотел возразить, но сдержался. Потом кивнул в знак подчинения.       — Спасибо, — я сделала шаг к охотнику, всё ещё чувствуя на коже гулкий отпечаток разговора.— Ты пытался.       Губы Яна едва заметно скривились, выдавая досаду. Мужчина дернулся, будто я тронула обнажённый нерв. Он не смотрел на меня, взгляд упёрся куда-то в сторону, в стену или в самого себя.       — Не надо, — его голос был сдавленным, глухим. Во взгляде таилось разочарование. В себе. Это чувство было острым, живым, таким близким мне и родным. Но вместе с этим в его глазах сверкнула стальная решимость.       Ворота открылись с металлическим скрежетом, впуская нас внутрь. Мой взгляд зацепился за нашивку на груди у постового. Казалось, я уже видела этот знак, но не могла понять где.       Внутренний двор был будто вырезан из послевоенного кошмара: бетонные блоки, обугленные остатки костров, одинокие фонари, даже тускло не моргающие в темноте. Воздух был густым, пахло гарью, металлом и — смертью. Здесь кого-то недавно потеряли. Это витало в воздухе, в следах крови у стены, в тревожной тишине, нарушаемой только хриплыми переговорами по рации.       Меня провели вглубь, мимо полуразрушенной церкви. Каждый шаг отдавался в груди глухим гулом. Пальцы невольно сжались в кулаки, ногти вонзились в ладони. Охотник шел рядом, впереди генерал.       Дверь комнаты со скрипом открылась, как будто приглашая в свои темные объятия.       — Прежде чем давать обещания, подумай, можешь ли ты их сдержать, — генерал обращался к Яну, но смотрел куда-то вдаль, словно свои мысли царапали его изнутри.       Я не обернулась, шагнула в темноту, принимая свое положение. Дверь за мной захлопнулась.       Пустая и чужая комната. Я усмехнулась. Меня окружали бетонные, шершавые стены. Узкая полоска окна. Койка и дверь. Железо скрежетнуло, замок щёлкнул, и всё внутри сжалось. Опять. Опять клетка. И снова я одна. Тишина обрушилась, как вакуум. Даже шагов охранника за дверью не было слышно — будто меня заперли не в комнате, а в пустоте.       Я села на койку, упёрлась локтями в колени и уставилась в потолок. Во мне вскипала злость — накопленная за годы. Обхватив себя за плечи, опустила голову. Стены будто сдвигались ближе, с каждым вздохом сжимаясь кольцом. Всё повторялось. Снова кто-то решил, что я зверушка, которую можно закрыть в клетке и забирать, когда появится нужда.       Прошёл час. Или три. Может, больше. Я сидела на том же месте, не шелохнувшись, как будто замерла в ожидании изменений. Я держала завесу и сосредотачивалась на окружающих звуках. Ни шагов, ни голосов — будто база вымерла. Затишье перед бурей. Так было всегда. Всадники атаковали Цитадель также.       За окном пронеслась тень, привлекая мое внимание. Цепкие когти вцепились в парапет. Свое присутствие ворон больше ничем не выдал. Только смотрел, наклоняя голову, словно пытался понять, кто я такая. Я поднялась и сделала шаг к окну. Птица подняла крылья, расправила их, как знамя над своей свободой, и исчезла в вечной ночи. Я смотрела ворону вслед до тех пор, пока не осталась только темнота. В ней я чувствовала, как мое терпение кончается.       Я подошла к двери и приложила ладонь. Сила внутри дрогнула. Медленно, не торопясь, я выпустила её. Холодный ток пробежал по коже, окутывая пальцы, подчиняясь мне. Я не ломала дверь. Я переплела силу с механизмом замка, нащупала сердцевину и вывела его из строя.       Металл щелкнул и дверь сдалась. Я выскользнула из помещения бесшумно, как тень. Коридор был пуст.       Двигалась быстро, но аккуратно, ступая как можно тише и прислушиваясь к пространству базы. Коридоры вели вглубь, но я искала то, что пряталось ниже. Где пахнет землёй и металлом. Где слышно жужжание скрытых генераторов. Где чувствуется то, что никто не хочет показывать. Я не припоминала окон в лаборатории, где меня держали, а значит, все секреты прячут там, где солнечный свет не раскроет тайн.       Тьма коридора была почти осязаемой. Я двинулась дальше, полагаясь на собственные ощущения. Они не подводили. Чувствовалось, где старый воздух становится сырее, где пол под ногами холоднее, где стены, будто живые, хранят чужие тайны и чью-то боль. Обходя участки с обвалившимися стенами, стараясь не попадать под лучи лунного света, я шла вперед.       На повороте наконец-то наткнулась на лестницу, ведущую вниз. Старую, ржавую, местами разрушенную, словно ею не пользовались годами. Провела рукой по перилам. Ни следа пыли. Лишь холод железа и неприятные ощущения осознания, что это место не принесет хороших вестей.       Я спускалась медленно, держась за стену. Каждый шаг отзывался в теле, как удар. Что-то тянуло и звало вниз. Не голосом, а внутренним эхом.       Запах ударил в нос, как только преодолела спуск: масло, пыль и медикаменты. Опять длинный коридор, в котором ориентироваться было сложно из-за отсутствия освещения. Лишь вдалеке, через щель проёма, предательски для кого-то проникал тусклый свет.       Под ногами трещала мелкая крошка бетона, но я игнорировала звук и стремилась к свету. Я сделала шаг внутрь слабо освещенного помещения, и пол под ногами тихо скрипнул.       Запах стерильной лаборатории, который, казалось, впитался в мою суть, не спутаю ни с чем. Я узнала тишину, дрожь в воздухе, почти неуловимый гул, который исходил не из помещения, а из моей памяти. Это было как будто снова быть там, в том месте, где меня ломали, пробовали, растягивали сознание на грани безумия и науки.       Комната была больше, чем казалась снаружи. Потолок низкий, стены — холодный камень, местами покрытый пятнами, в которых легко угадывались бурые отпечатки — не ржавчина. Кровь. Старая, въевшаяся, но до сих пор не дающая покоя воздуху. Сбоку — больничная каталка. Сломанные ремни болтались по бокам, как чёрные языки. А в углу — стеклянный резервуар, возле которого виднелись свежие следы крови. На столе одиноко стоял неработающий компьютер и ни следа пыли.       Вдоль дальней стены возвышался стеллаж. Пустой на первый взгляд, но, приглядевшись, я заметила внизу металлические ящики. На одном из них — гравировка. Едва заметная, но память услужливо подбросила воспоминание. Такой же рисунок, как у постового у ворот.       Мои пальцы коснулись гравировки — она будто жгла, несмотря на ледяной металл. В памяти, как спазм, пронеслось: эта же метка — на воротничке халата, на руке, державшей шприц, когда я была привязана к холодному столу. Рисунок на человеке, который резал мою плоть ради исследований, выжидая, когда я сломаюсь.       Я не сразу заметила, как в помещении изменился воздух. Комната затаила дыхание вместе со мной. Сначала я подумала, что это память, вспышка, отблеск страха, который давно должен был исчезнуть. Но нет — это всё было настоящее. Тишина сгустилась и я почувствовала легкую вибрацию в воздухе. Я резко выпрямилась и обернулась, в моменте ощущая появление чужого присутствия, и увидела его. На мгновение решила, что это галлюцинация, порождение напряжения, усталости, того ужаса, что глубоко во мне не умер до конца.       Из-за створки боковой двери показался мужчина — высокий, худой, с седоватыми волосами, неровно подстриженными, как будто он давно потерял интерес к себе. Очки на носу дрожали, рука с зажатой в ней папкой едва не уронила её. Я моргнула, но образ не исчез.       — Не может быть… — губы его задрожали, голос перешёл в шёпот, как у человека, встретившего свою смерть лицом к лицу.       Я слышала его в кошмарах. Он диктовал ассистентам дозировки. Щёлкал языком, когда мои показатели «не соответствовали норме». Внутри меня всё сжалось в тугой узел, но я не отшатнулась, не дрогнула. Смотрела прямо на него. Мужчина в ужасе отступил назад, осознавая, что всё, что он считал невозможным, стоит прямо перед ним.       — Ты не могла выжить... — его рука схватила со стола металлический предмет.       Я сделала шаг вперёд, наблюдая за его реакцией. Он в панике прятал папку с бумагами за спиной, его движения становились суетливыми и нервными.       — Не подходи, — голос его треснул от ужаса, —Это была наука! Мы пытались понять, что вы есть! — он начал пятиться. — Ты — чудовище! Вы все!       Энергия соскользнула с кончиков пальцев. Дверь за мужчиной захлопнулась, как от порыва ветра. Он прижался спиной к металлу, папка всё ещё была у него в руках. Мой палач оглядывался, ища выход. Но тот теперь был только за моей спиной.       — Назови мне хоть одну причину, чтобы я не свернула тебе шею прямо сейчас, — я сделала еще шаг ему навстречу.       — Я помог тебе, помнишь? — он шептал, вжимаясь в дверь, судорожно пытаясь найти оправдание, — я помог тебе выбраться.       Мужчина напоминал загнанного в угол зверя, того, которым когда-то для него была я.       Я уже стояла в шаге от него, нависая над его сжавшимся от страха телом. Его сердце громко отбивало ритм, а жилки на шее и лбу неустанно пульсировали, выдавая испуг.       — Отдай, — я протянула руку.       Человек не станет прятать ненужную вещь. Мужчина вскрикнул — не от боли, а от осознания, что больше не имеет власти, контроля. Только я и он. И я уже не беспомощна.       Дрожащей рукой человек протянул папку. Я выпрямилась, сжимая её в руках. Обложка была из плотного серого материала, с металлическими краями. На ней — эмблема, повторяющая нашивку на его халате: " Протоколы наблюдения."       Я развернула бумаги, перелистывая старые страницы. Мои руки застыли спустя несколько листов с текстом. Черные буквы складывались в слова, которые я хорошо помнила: "Проект номер восемь."       Собственная метка. Собственный номер.       Я стиснула зубы и почувствовала обжигающую боль в районе шеи. Рука мужчины сжимала металлический шприц, с которого капала зеленая жидкость. Моё тело дернуло по инерции, но я осталась стоять. Медленно провела пальцами по месту инъекции, стирая свою кровь.       Я выхватила из-под одежды кинжал охотника и полоснула им по горлу стоящего передо мной ученого. Алая жидкость хлынула на руку и забрызгала лицо. Он рухнул на пол, хрипя и захлебываясь своей кровью. Тело содрогалось в конвульсиях и холодело, как все его намерения причинить мне боль. Я стояла над ним, ощущая, как каждый вдох возвращает меня в реальность.       С папкой, прижатой к груди словно с вырванным из сердца куском памяти, я вышла из лаборатории. Воздух был густым, пропитанным медленно остывающей яростью и еще пульсирующей болью от инъекции. Но я шла, несмотря на затуманенность сознания.       Те же коридоры — изломанные, уставшие от времени, покрытые сеткой теней. Я огибала пустые ниши, двигалась бесшумно, почти невесомо. Два постовых пересекли мой путь, словно мимолётные тени в полутьме. Один обернулся, будто почувствовал неладное, но не смог разглядеть мою замершую фигуру. Я была для них просто сквозняком.       Поворот за поворотом, как лабиринт, казалось, что у базы нет конца. Запах мыла, сырости и горячего металла ударил в нос, не обещая уюта, но там точно не было противного запаха медикаментов.       Я толкнула дверь, скрип петель был почти не слышен под каплями, падавшими с неисправного крана. Равномерный звук, как удары человеческого сердца. Душевая, где время будто замедлялось, отрываясь от мира за стенами. Тусклый свет от свечей отбрасывал неровные блики на кафель и скамью стоящую посередине, напротив двери. Там, спиной к душевым кабинам, сидел охотник.       Торс мужчины был обнажен, по спине стекали капли воды, сверкающие от огоньков свечей, а на лопатке кровоточила свежая рана. Он зашивал её сам, медленно и сосредоточенно, будто каждая петля нитки удерживала его мир от распада. Мокрые волосы прилипали к лицу, его дыхание срывалось тяжело, будто от боли и усталости одновременно. Охотник работал над раной с той же холодной сосредоточенностью, как будто зашивал оторваную пуговицу.       Свеча, воткнутая в металлический держатель, дрожала от каждого движения. Я шагнула внутрь, закрыв за собой дверь. Свет оставался слабым, но этого хватало, чтобы мимолетно разглядеть разводы крови на мне. Мужчина оторвался от своего занятия, лениво поднимая голову на меня.       — Не думал, что ты будешь тихой, — его голос был ровным, спокойным. Он кивнул на мою руку, — не кто-то из отряда?       Я отрицательно мотнула головой, пряча руку с папкой за спиной. Ян кивнул, будто это был единственный ответ, на который рассчитывал.       — Ну и славно, — бросил он, затянул очередной узел на ране, — жалко было бы потерять кого-то из них.       — Это все, что ты спросишь? — я продолжала стоять в дверях, не понимая готовиться ли мне защищаться.       Мужчина пожал плечами и тут же сморщился от боли, нить выскользнула из его рук, обрываясь.       — Я предполагал, что ты сделаешь отбивную из тех, кто встанет на пути, — он усмехнулся, вытаскивая нить из раны, скобы на щеке едва слышно ударились друг об друга.       — Почему ты не сказал Дмитрию, что это плохая идея?       — Я сказал. Он не слушает. Ему виднее. Как видишь, здесь мои слова стоят чуть меньше, чем пыль в вентиляции, — Ян хмыкнул, отложил иглу и посмотрел на меня.       — Меня заперли.. — начала я осторожно, как если бы прощупывала почву.       — Запирать тебя — всё равно что ставить замок на вулкан. Красиво, но бессмысленно. И чревато жертвами. В следующий раз повешу табличку: «Опасна — не беспокоить».       Я не сдержала улыбку, хоть и без радости, и подошла к колонне, туда уже не попадал свет, опустила папку между стеной и плиткой. Прошла ближе к охотнику. Он следил за каждым моим движением. Огонек от свечей осветил мой внешний вид получше, чем когда я стояла у дверей.       — Ну ты и зрелище, — бросил он, рассматривая мое залитое кровью лицо и руки.       — А ты, я смотрю, нашёл себе уютный уголок для шитья? — ответила я, проходя мимо, в сторону душевых кабин, куда не доставал свет. — Удивительно, что не кружевной скатеркой, — в его руках я заметила темные лоскуты чужой кожи.       — Хотел, но ты её первой сожгла, когда сбегала, — не отставал он.       Оставаясь вне поля его зрения, я скрылась за перегородкой душевой, сняла одежду и прокрутила кран. Вода забарабанила по коже, смывая пыль, кровь и остатки чужой боли.