'В театре сумрачных теней'

Сквозь полумрак конференц-зала в поместье Черного Замка Кейл Хенитьюз наблюдал за суетой. Последние отчеты были сданы, стратегии утверждены, и даже неугомонная банда детей, включая дракона, затихла под строгим взглядом Розалин. Мир в очередной раз был спасен, но для Кейла это не принесло того спокойствия, которого он жаждал. Скорее, на душе поскреблось что-то, что он давно пытался игнорировать. Улыбки его друзей, их бесконечное восхищение 'героем' – все это ощущалось как тяжелый костюм, который приходилось носить день за днем. Сегодня вечером, впервые за долгое время, у него была возможность побыть одному. По крайней мере, так он думал. Сидя на террасе, он вдыхал прохладный ночной воздух, который нес с собой запах мокрой земли и цветущих ночных жасминов. Он не заметил, как за его спиной появилась тихая тень – Чхве Хан, всегда бдительный, всегда рядом, даже когда его об этом не просили. Но Кейл был погружен в свои мысли, или, вернее, в мелодию, что зародилась где-то глубоко в его подсознании. Он начал тихо напевать, сначала почти шепотом, но с каждым словом голос становился увереннее, наполняя собой ночную тишину. Чхве Хан замер, не решаясь пошевелиться. Он никогда раньше не слышал, чтобы Кейл пел. И уж тем более, чтобы пел нечто столь глубокое и пронзительное. *В театре сумрачных теней, Средь тысяч сыгранных ролей Я сросся с маскою моей, Я потерялся.* Голос Кейла был не идеальным – не таким сильным, как у профессионального певца, но в нем звучала такая искренность и усталость, что Чхве Хан почувствовал, как что-то сжалось у него в груди. Он слышал боль в каждом слове, боль, которую Кейл так тщательно скрывал за своим вечно скучающим выражением лица. Театр. Маска. Роли. Это было так похоже на жизнь Кейла, на его постоянное притворство. *Ролей безумный хоровод... Который день, который год Диктует чувства кукловод. Он заигрался.* Чхве Хан нахмурился. Кукловод? Кто был этим кукловодом для Кейла? Судьба? Он сам? Или, быть может, нечто иное? Мысли о 'ролях', которые Кейл вынужден играть, болезненно отзывались в сердце мечника. Кейл, который притворялся ленивым и эгоистичным, чтобы избежать ответственности, но на самом деле нес на своих плечах тяжелейшую ношу. *Он куклам был почти отцом, Но долго торговал лицом, И стал бездушным подлецом, Мне больно вспомнить.* В словах Кейла была такая горечь, что Чхве Хан почувствовал некий озноб. Кто из прошлого Кейла мог так сильно повлиять на него, оставить такой шрам? Это было что-то, о чем Кейл никогда не говорил, что ревностно хранил в себе. *Не спит ночей создатель наш, Все пишет, так вошел в кураж, Толпы очередную блажь, Спешит исполнить* С каждой строчкой песня становилась все более личной. Это был не просто текст, это была исповедь. Исповедь человека, который устал быть чьей-то 'игрушкой', чьей-то 'драмой'. *Когда-то шуткой я смешил, Людей улыбками лишь жил, Иначе мастер наш решил Играем драму...* Чхве Хан вдруг осознал, что Кейл пел о своей собственной борьбе. О том, как он хотел просто жить мирной жизнью, быть 'графским ничтожеством', но в итоге стал 'героем'. Он хотел смешить, а пришлось играть драму. Драму спасения мира. *Ведь нынче спрос совсем иной, Сочится зла жестокий гной, Забыли люди за игрой Дорогу к храму.* Это было обвинение. Обвинение в адрес мира, который жаждал крови, драмы, а не мира и спокойствия. Кейл, человек, который видел самое худшее в этом мире, пел о его извращенной жажде зрелищ. *Нужна им смерть, нужна им боль, И мне играть такую роль... По-настоящему изволь Страдать на сцене.* Голос Кейла дрогнул на этих словах, и Чхве Хан почувствовал, как его сердце сжимается. Страдать на сцене. Это так похоже на то, как Кейл жертвовал собой снова и снова, позволяя ранить себя, чтобы спасти других. И каждый раз это было 'по-настоящему'. *Печален будет мой финал, Я слишком жизненно играл, Живую душу нанизал На стрелы тени...* Это звучало как пророчество. Как будто Кейл видел свой конец, и он не был счастливым. Чхве Хан хотел броситься к нему, остановить его, но не мог пошевелиться, завороженный этой трагической песней. *Сочится кровь, и зритель рад, Кричат: «Да у тебя талант!», А мне больнее во сто крат От их признанья.* Это была квинтэссенция всего, что чувствовал Кейл. Восхищение толпы, признание его 'геройства' было для него лишь источником боли, потому что за этим стояли его раны, его страдания, его усталость. Он не хотел быть героем. Он хотел быть ничтожеством. *В театре сумрачных теней, Я сросся с маскою моей, Но может стану я честней За этой гранью?..* Последние слова прозвучали как вопрос, повисший в воздухе. За какой гранью? Гранью жизни и смерти? Гранью между Кейлом Хенитьюзом, 'графским ничтожеством', и Кейлом, 'героем'? Или же гранью между его настоящим 'я' и той маской, которую он носил? Когда песня затихла, наступила оглушительная тишина, нарушаемая лишь редкими шорохами ночного ветра. Кейл провел рукой по лицу, будто стряхивая с себя что-то невидимое. Он не знал, что Чхве Хан был рядом. Повернувшись, чтобы зайти внутрь, он наткнулся взглядом на замершего мечника. '/Чхве Хан?/' — голос Кейла был немного хриплым, а глаза, обычно полные скуки или расчетливости, сейчас были будто замутнены какой-то неведомой печалью: '/Что ты здесь делаешь?/' Чхве Хан не мог говорить. Слова застряли у него в горле. Он просто смотрел на Кейла, видя за его спокойным выражением лица ту боль и усталость, которые он только что открыл в своей песне. Это был не тот Кейл, которого он знал, или, по крайней мере, не та его сторона, которую Кейл так тщательно скрывал. '/Я… я просто…/' — Чхве Хан сделал шаг вперед, протягивая руку, но тут же опустил ее: '/Я слышал… вы пели./' Лицо Кейла не дрогнуло, но Чхве Хан уловил едва заметное напряжение в уголках его губ. Будто Кейл осознал, что его маска на мгновение соскользнула, открыв часть его истинного 'я'. '/Просто слова/', — небрежно отмахнулся Кейл, поворачиваясь к двери: '/Ничего особенного. Иногда в голове всплывает всякий хлам/' Но Чхве Хан знал, что это не 'хлам'. Это было сердце Кейла, разбитое, усталое, но все еще бьющееся, полное невысказанной боли. И в этот момент Чхве Хан поклялся себе, что, чего бы это ни стоило, он сделает все, чтобы Кейл, его Кейл-ним, смог наконец-то снять свою маску и обрести покой. Даже если для этого ему придется сразиться с самим миром.