Круг Боли

      Сколько уже, неделя, две? Может, месяц? Или больше?       Почему никто не приходит? Катя наверняка начала поиски, пошла в полицию, подняла все свои связи. Или это лишь самоутешение?  — Я знаю, о чем ты думаешь, — сказала Анокси, тем самым вырвав его из объятий Морфея.  — Удиви меня, — вяло отозвался Петер.  — Ты думаешь о том, что тебя спасут. Что тебя найдут, и ты вернешься домой. Но этого не будет. Нельзя найти Чистилище.  — Никакое это не Чистилище, — мотнул он головой. — Какой-то старый бункер, карцер… Наша полиция работает отлично, меня обязательно найдут. Наверняка кто-то видел, как меня похищали, может, видео с камер. Ты ведь не могла сделать этого в одиночку. Меня найдут.  — Да ты что? — Анокси уселась ему на колени.       От нее пахло смертью. Петер никогда не задумывался, как пахнет смерть, но почему-то был уверен, что от девушки пахло именно ей.  — Слезь с меня, — он немного отстранился.  — Не кудахтать, — ласково пропела она. — Ну, давай представим, что тебя нашли. Дальше что? Меня они не найдут, ну разве что в урне над камином. Что ты скажешь своей любимой Кате? В красках расскажешь ей, как меня насиловали и убивали, пока ты тупо пялился на это, или обойдешься парой сухих фраз?  — Ты не мертва!  — Как скажешь.  — Ты не смогла бы таскать меня в одиночку! И кто-то же обустроил это место под меня… И вообще, кто тебе поверит? Это я сейчас привязан к стулу, это ты меня насилуешь на видео, все против тебя!  — На твоем месте я бы не повышала голос, а то у меня начинают странно зудеть руки. А чтобы их почесать, придется пустить тебе кровь. На тот случай, если ты был настолько ужрат, что не помнишь, — один из твоих товарищей снимал вашу забаву на телефон.       Петер осекся. Ему и в самом деле казалось, что в том пьяном угаре он заметил у кого-то телефон в руках, но не придал этому значения. А значит, есть прямое доказательство их преступления.  — Получить запись было несложно. Всего-то пришлось перерезать горло твоему барабанщику и забрать телефон, — Аноксия пожала плечами. — Я непременно дам ей ход. Я думаю, Катя и Хенрик узнают о тебе очень, очень много нового.       Желудок Петера сжался в комок. Его накрыла паническая атака — бросило в пот, все тело пробила мелкая дрожь. Если Катя узнает обо всем этом, это ее просто уничтожит. Ей и так нездоровилось в последнее время. Что уж говорить о Хенрике… Мальчишка уже давно не сосунок, чтобы задурить ему мозги бессмысленной ложью. Доверие сына он ценил куда выше собственной чести.       Петер поднял на девушку округлившиеся от ужаса глаза и помотал головой.  — Делай все, что захочешь, — голос куда-то пропал. — Хоть снимай с меня шкуру живьем… Но они не должны это увидеть. Анокси, я прошу… Если в тебе осталась хоть капля человечности — не показывай это им. Не разрушай их жизнь.       По лицу скатилась предательская слеза.  — Вы разрушили мою жизнь, но разрушать хрупкий мирочек твоей семьи я не должна, разумеется, ведь они же не виноваты, — сарказм, едкий как щелочь. — Ответь тогда мне — в чем же была виновата я?       Все по кругу, одно и то же. Она не даст пойти дальше, будет возвращать к одному. Внутри него как будто порвалась некая струна, лопнула с противным тонким звуком, и Петер сорвался. Не скриминг, не гроулинг, в котором он был мастером — он просто истошно заорал во всю мощь своих связок. От бессилия. От отчаяния. От злобы.  — Чего ты хочешь от меня?! — он остервенело дергался в кресле. — Я прошу меня простить, что мне еще сделать?! Я… Я не знаю… Ты ходишь кругами, только повторяешь из раза в раз, что я сломал тебе жизнь! Я не могу это исправить! Прости меня! Прости меня, прости меня!       Он не заметил, как острые углы подлокотников обагрились кровью — в порыве ярости он порезал себе пальцы. Он закашлялся, давясь слезами. — Если бы ты знал… — Аноксия прерывисто вздохнула от удовольствия. — Как же я люблю, когда тебе плохо.       Она встала и подошла к столику с разложенными инструментами. Раздался сухой щелчок зажигалки: Аноксия зажгла паяльную лампу. В следующий момент в ее пальцах оказалась тонкая проволочка от скрепки.  — В старину воров, убийц, похитителей, насильников клеймили, чтобы люди знали, кто перед ними, — произнесла она, держа проволочку в пламени. — Я всегда была за то, чтобы вернуть эту традицию.       Тоненькая проволока светилась неоновым огнем. Анокси не без удовольствия смотрела, как ее жертва инстинктивно отпрянула при виде раскаленного металла. В воздухе поплыл неприятный дымок, когда проволока жадно впилась в кожу плеча Петера.       Он выл и метался на стуле, хоть как-то пытаясь увернуться от пальцев девушки. Та же ничуть не обращала внимания на его усилия, продолжая методично выжигать на коже одну линию за другой. Вскоре на обоих плечах мужчины от ключицы до локтя тянулись слова «Убийца» и «Предатель». Погасив лампу и отложив проволоку, Анокси потянулась. Звучно хрустнули суставы ее пальцев и локтей. Девушка выглядела умиротворенной, как после долгого массажа.       Петер очень хотел потерять сознание, но болевой порог не был превышен настолько, чтобы сознание не выдержало. Хочешь и не можешь отключиться — ужасное состояние. Бессилие срабатывало усилителем боли, от него пытка становилась еще страшнее. Своих слез он уже не стеснялся.       Анокси дала ему маленькую передышку, а после заставила его поднять на нее глаза, тронув за подбородок. На этот раз он беспрекословно подчинился ей. Она почти улыбнулась ему, ее взгляд был таким ласковым. Она любила его, на самом деле любила… Даже в ее пощечине чувствовалась любовь. И в следующей. И в следующей. И в следующих пятидесяти.       Девушка остановилась только тогда, когда заболела ее собственная ладонь. В последние удары она вложила всю душу — удары отозвались во всем теле. Кровь тонкой струйкой стекала на майку и шорты, оставляя отвратительно яркие следы.  — Скажешь что-нибудь еще? — осведомилась она.       Тот слабо покачал головой. Анокси удовлетворенно хмыкнула.  — Ну и славно. Мне тоже нужен перерыв.       Сполоснув руки под струей воды, она вышла из камеры, заперла замок и исчезла где-то в левом углу за пределами решетки. Затем раздался грохот закрывающейся железной двери. Петер остался один на один с собой и собственным кошмаром, от которого, увы, не мог проснуться.       Не видя часов и солнца, он почти потерялся во времени. День и ночь отсчитывались теми «отбоями», которые устраивала Анокси. Когда она решала, что пора спать, тогда наступала ночь. С зажиганием лампы начинался день. Ночь могла длиться два часа, порой десять, все зависело только от его мучительницы. Просыпался он, как правило, уже на стуле, со связанными руками. Довольно долго она не предпринимала ничего сверхъестественного, кроме многократных серий пощечин. Вынося методичные побои, Петер стал свыкаться с ноющими скулами и головокружением. Самой страшной пыткой становилась скука. Он проводил на стуле многие часы, полностью обездвиженный, и в поле зрения была лишь только клетка и темнота впереди.       Засыпать на месте Анокси ему не давала. Девушка оказалась поклонницей средневекового искусства пыток, и придумала способ, как заставить пленника не спать. Она заточила концы гаечного ключа, так, чтобы получились острые шипы, а к середине стержня прикрепила ремешок. Получив некое подобие «вилки еретика», Анокси надела его Петеру на шею. В результате шипы упирались ему в подбородок и промежуток между шеей и грудью, не давая опустить голову. Если он продолжал бодрствовать, «вилку» Анокси не применяла.       Один раз в день она приходила кормить его. То, что она приносила в железной тарелке, было неведомой жижей из мелкоизмельченных овощей. Когда она принесла это впервые, он выплюнул ей в лицо первую же ложку, за что был наказан ударом в солнечное сплетение и голодовкой. Все действия Анокси выполняла машинально и без особых эмоций. Он почти перестал надеяться увидеть в ее глазах сострадание. Та нежность, что он видел, была местью, подернутой завесой наслаждения.       Однажды он сделал внезапный вывод для себя.  — Анокси?  — В чем дело? — как ни в чем не бывало отозвалась та, ставя тарелку на невидимый стол за пределами клетки.  — Я кое-что понял насчет тебя. Ты можешь подойти? Пожалуйста.  — Будешь паинькой или мне все же взять с собой кусачки?       Она вернулась в клетку и заперла за собой дверь.  — Ну?       Сердце Петера сильно забилось. Невинная фраза могла разрушить душевное равновесие мучительницы. Говорить с ней все равно что ходить по минному полю.  — Наклонись, пожалуйста.       Та выполнила просьбу.  — Попытаешься укусить — выбью зубы. Плюнешь в меня — отрежу губу, — предупредила она.       Для вящей убедительности она помахала у него перед носом кусачками.  — Говори.  — Анокси, — он постарался придать голосу уверенности, но в то же время старался говорить мягче и доверительнее. — Ты не безумна. Ты не такая. Я понимаю, что тебя гложет ярость, что ты хочешь сделать мне больно. Ведь дети так и поступают, когда им причиняют боль — кто-то убегает, а кто-то дает сдачи. Ты… В душе ты ребенок. Я почувствовал это в тебе, когда ты попросила тебя обнять тогда, после концерта. Сейчас ты обиженный ребенок. Я причинил тебе зло, я понимаю и признаю это… Но ты ведь не больная, не сумасшедшая, тебе просто нужно успокоиться. Ты добилась своего — мне больно и страшно, ведь ты этого хотела? Я клянусь тебе, я пойду до конца — сдамся властям, понесу заслуженное наказание. Просто давай прекратим это. Ты сама говорила — это не тупой голливудский ужастик, это жизнь, и…       Он судорожно сглотнул.  — Пожалуйста, отпусти меня. Прошу тебя… Дай мне уйти.       Голос сам собой сорвался на шепот. Петер искренне пытался найти в ее взгляде хоть что-то человеческое, хоть малейший проблеск милосердия, но все попытки тонули в зеленом болоте ее равнодушных глаз.       Ведь именно это ей и нужно, его покаяние. Пусть получит его. Он даже был действительно готов пойти в полицию и сдаться, лишь бы навсегда покинуть это страшное место, где нет ничего, кроме чувства вины, страха и непрекращающихся пыток.  — Ты прав, Петер, — наконец, она нарушила молчание. — Я не психопатка, какой бы мне хотелось быть. Все, что я с тобой делаю — всему отдаю отчет. Но для тебя это даже хуже, я полагаю.       Она схватила его за волосы и резко приблизилась, так, что их лбы столкнулись.  — Плевать мне, что ты там осознал насчет меня, — с ее губ сорвались капельки слюны, — и кем ты меня считаешь. Плевать мне на полицию. Мне дали шанс отомстить, раз я сейчас перед тобой, и я, мать твою, воспользуюсь этим шансом на все сто процентов! Ты думаешь, что живых смогут судить только живые, и что мертвым не добраться до твоей душонки? Ты жестоко ошибаешься!       Она оттолкнула его голову от себя, отпустив гриву, и как бы небрежно ударила пальцами по лицу. Петер скривился от боли в только что успокоившемся носу.  — Ты сказал, что я не убийца. Конечно нет, убийца здесь ты. Я гораздо хуже, любовь моя.       Девушка куда-то резко исчезла, и Петер наконец-то смог выдохнуть. Попытка воззвать к голосу разума еще сильнее расшатала и без того хромую надежду на спасение. Глупо. Глупее не придумать — пытаться уговорить отпустить его после всего.       Я не плохой человек. Я просто старый дурак.       Боже, Анокси, дай мне шанс все исправить. Я забылся. Я совершил ошибку. Неужели ты не совершала их?       Она вернулась так же внезапно, как и исчезла.  — Ты бледный. Мне это нравится, — Анокси стянула волосы в хвост. — Давно заметила, что ты осмелел, привык, что ли. И болтлив чрезвычайно. Мне это не нужно. Сейчас исправим.  — Что я такого сделал? — стараясь скрыть панику, спросил он. — Анокси!       Она не прекратила перебирать инструменты на столе. Надев резиновые перчатки, девушка взяла длинные стальные щипцы и хирургические ножницы. Щипцы Петер узнал, видел такие в салонах для пирсинга — это был зажим для языка.  — Открой рот.       Тот помотал головой.  — Я сказала, открой рот! — рявкнула Анокси. — Открывай или я выколю тебе глаз!  — Нет!       Она ударила его рукоятью ножа в скулу.  — Открывай, сука!       Он подчинился. Голова шла кругом от ужаса.  — А, наконец-то дошло до тебя, что меня стоит бояться, — зловеще прошипела девушка. — Пора укоротить твой язык, Мистер Трепло.       Анокси восседала на его коленях, как увлеченный работой мастер по пирсингу. Если бы кто-то видел их со стороны и в другой обстановке, то они бы напомнили мастера и клиента, который захотел проколоть себе язык.  — Наверно, шлюхи были очень тобой довольны, язык у тебя что надо.       Тот что-то невнятно промычал в ответ.  — Так сделаем же тебе обрезание. Чего ты слезы льешь, я еще ничего не сделала!       Держа его язык щипцами, она наложила ножницы. Сердце Петера заколотилось со страшной силой, предчувствуя то, что должно было произойти. Но внезапно Анокси убрала ножницы.  — Сначала я думала разрезать тебе язык напополам, как у змеи. Но в воспитательных целях я сделаю иначе…       Лезвия сомкнулись на самом кончике, поперек языка. Маленький ошметок упал на майку, сопровождаемый струйкой крови. Обретя свободу, когда Анокси отпустила его, он дал себе волю заорать. Она действительно поступила гуманно, отрезав лишь кончик языка, а не располовинив его, но боль от этого меньше не стала.  — В следующий раз я его разрежу. Еще одна провинность — отрезаю одну из половинок. Еще одна — отрезаю вторую. Усек?       Он все не мог закрыть рот. Кивнул, роняя слезы вместе с кровью. Его начинала бить истерика. Анокси снова оседлала его колени, держа в руках белую пластмассовую бутылочку. Увидев ее, Петер бешено закрутил головой, стараясь не даться в руки.  — Что, стервец, испугался, что это спирт? Давай язык обратно. И без глупостей!       Смертельно бледный, Петер подчинился, приготовившись к новой волне боли. Но на этот раз девушка поступила иначе. Облив срез антисептиком, Анокси наконец оставила его в покое.  — Радуйся, мученик, все быстро заживает. Через три-четыре дня срез затянется. Но помни — будь паинькой, иначе рассержусь.       Аноксия исчезла на несколько часов, в которые он был предоставлен сам себе. Некому было привязать вилку еретика, она так и осталась лежать на верстаке вне досягаемости. Это был отличный шанс скоротать время сном, если бы не надоедливая, сварливая боль в покалеченном языке. Можно было попытаться расшатать веревки, однако прежде чем что-то делать, Петер привык взвешивать решения. Клетка заперта, арматурины настолько хорошо сидят в своих пазах, что скорее рухнут своды бункера, чем хоть одна шелохнется. И Анокси не оставит такую выходку безнаказанной. Кто знает, на что еще она способна, что еще ему придется перенести, предварительно получив дозу снотворного?       Он чувствовал себя лабораторной крысой, жертвой кошмарного эксперимента по изнурению живого организма в условиях крайнего стресса. Как легко и непринужденно раньше давались эти слова, мол, меня пытают инопланетяне, сколько пустого шума на потеху голодной толпе. И как страшно испытать это на самом деле. Лицемерие под пристальным взглядом сотен камер и фотоаппаратов…       Камеры. Дэвид, чертов кретин. Он все снимал на свой гребаный мобильник. Куда он собирался это деть? Сейчас это могло стать веской уликой против него, потому как Дэвид водил объективом из стороны в сторону, и его, Петера, лицо там точно есть. Из-за одной решетки он отправится за другую, если выберется отсюда.       Ну конечно… Если она отправит видео хоть куда-то, ее засекут. Ее отследят, и это чертово место найдут. Плевать, что ему придется сесть, любая тюрьма покажется раем после всего этого. Лишь бы больше никогда не слышать и не видеть этот жуткий морок, называющий себя Аноксией.       Я не вижу снов, подумал он. Сны больше не снятся. Сны, моя последняя отдушина, где есть солнечный свет, где остался дом и моя семья. Осталась лишь серость. Я словно смотрю в серую стену, пустую и бессмысленную, ощущаю, как по коже крадется вечность, потому что время здесь не властно само над собой. Аноксия забрала все, в том числе, и время.       Все же она сошла с ума. Петер внезапно понял, что ему действительно ее жаль, обожженную разбитой мечтой о том, что никогда не могло бы сбыться. Она дотянулась до звезды, как мечтают многие, и обгорела. Теперь в ней осталась только черная копоть ненависти.       Он подумал о сыне. В груди больно кольнуло, стоило родному личику всплыть перед глазами.  — Во что я нас всех втянул…       Улыбающееся лицо мальчугана изменилось. Губы Хенке расплывались не в улыбке, а в гримасе боли. На лице багровели капельки крови, чернела клякса крови из разбитого носа. Мальчик лежал на скомканных простынях в неестественной позе, и пальцы его комкали белоснежную ткань в предсмертной агонии.       Ты смог бы простить это?  — Никогда… — из его глаз скатились две слезы.       Никогда бы он не смог простить подобного, да и пережить тоже. Хенке был для него всем. Катя часто говорила, что сын от первого брака затмевал для него свет софитов всего мира, был центром вселенной. И если бы что-то подобное случилось с ним, он бы перегрыз глотку убийце. Виновник бы умер, отплатил кровью, так и не осознав всю тяжесть своего поступка.       Ты смог бы простить того, кто мог его спасти, но не двинулся с места?  — Я не думал, что все так кончится… Я не хотел ее смерти!!!       Собственный крик, отраженный толстыми стенами, оглушил его. Вот зачем он здесь… Почувствовать. Почувствовать все то, через что проходит душа того, кто умирает раньше времени, глупо, незаслуженно и мерзко. Такие не становятся ангелами. Они гниют в собственной злобе.       Заставить чувствовать. Через боль. Через страдания. Боль — широко раскрытые глаза, но она же может и затмить взор. Не перешла ли она эту грань, когда боль ослепила ее?       Она вернулась, бесшумно и без единого слова, не было даже звука хлопнувшей двери.  — Мы сами превозносим вас, а после пожинаем плоды вашего тщеславия.       Слова были словно обращены в пустоту — Анокси его как будто даже не видела. Взгляд ее блуждал из стороны в сторону, как будто искал, за что бы зацепиться. Что-то сильно беспокоило ее.  — Я не совсем понял, — Петер отважился подать голос.  — Что случилось с Икаром, когда он взмахнул крыльями слишком высоко?  — Чего?       Аноксия отперла дверь клетки, поставила в ее проходе стул спинкой вперед и села напротив пленника. Волей-неволей Петер отметил, что черные круги вокруг ее глаз (нарисованные или же натуральные) стали еще темнее.  — Тебя в школе чему учили? — ядовито спросила она. — Икар вместе с отцом сбегал с острова, где их держали в плену. И парень слишком сильно взмахнул крыльями и приблизился к солнцу, отчего его крылья из воска и перьев развалились. Он рухнул в море… Так вот иногда мне кажется, что я — тот самый Икар. Я была так ослеплена тобой, твоим теплом, светом, ты казался мне тем самым Гелиосом, что едет на своей колеснице над Землей.       Для вящей убедительности она описала рукой дугу. — И я решила дотянуться до тебя, достать до звезды, во всех смыслах… И обгорела. А ведь это мы, сотни тысяч таких, как я, сажаем вас, заносчивых уродов, в колесницу, чтобы вы ехали по небосводу.  — Одно вытекает из другого, — ответил Петер. — Я никогда не преуменьшал значимости своей аудитории, иначе ради кого мне что-то делать. Вы дали мне шанс, я плачу в ответ. Но я не могу размениваться на всех и каждого, меня просто на всех не хватит… Я понимаю, что каждый хочет почувствовать себя особенным, но ведь это невозможно, я тоже человек.       Девушка наклонила голову влево, и на ее лице расплылась едкая улыбка.  — Да неужели? Ты тоже человек? Разумеется, все мы люди, и ты, и я. Но почему-то кто-то более человек, чем все остальные.       Резко встав, она отшвырнула пинком стул. Грохот нарушил гнетущую тишину подвала, надавив на барабанные перепонки.  — Кто-то достоин твоего блядского внимания, кто-то может подойти и выпить с тобой на брудершафт, потому что у него привилегий больше, а кто-то — всего лишь кусок мяса, чьи просьбы помочь твоя персона оставляет без внимания. Я всегда думала, что ты такой же, как мы, простой и открытый человек, но нет… Ты — ебаный Гелиос.       За долю секунды она метнулась к нему, и ее перекошенное от злобы лицо оказалось в паре дюймов перед его глазами. Ее ногти впились ему в щеку.  — Ты ничего не изменишь всем этим, — устало проговорил он. — Как бы тебе того ни хотелось, ты останешься одной из толпы, которой просто не повезло… Я не перестану просить прощения, ведь именно этого ты и хочешь. Мне правда, очень жаль, что я ничего не сделал, хотя должен был.  — Одной из толпы?       Анокси захихикала. Ее воспаленный разум был в преддверии истерики, где лютая ненависть мешалась с безудержным весельем. Ногти впились глубже и заскользили вниз по щеке, оставляя жгучий след.  — Да как бы не так.  — Тогда кто ты, по-твоему?       Ее пальцы мягко, но крепко сомкнулись на его горле, передавив кадык. Петер с трудом сглотнул и как можно дальше отодвинулся назад, насколько позволяла спинка стула.  — О, я просто монстр, — с улыбкой ответила Анокси.       Девушка вдруг рассмеялась. Петер вздохнул свободно, когда ее пальцы, наконец, отпустили горло. Она отошла на шаг, другой…       Аноксия заорала ему в лицо совершенно не своим голосом. Девичья бледная мордашка в мгновение превратилась в кошмарную маску. Аноксия истерически хохотала, всхлипывала и дергала себя за длинные каштановые волосы.  — Это все твоя вина!       Ее кулак больно врезался в скулу, и мужчина невольно охнул. Последовал новый удар, еще, еще и еще. Она била с удовольствием, с оттяжкой, прицеливаясь, прежде чем ударить.  — Ты превратил меня в чудовище! — прорычала она ему в лицо и ударила лбом.       В носу неприятно хрустнуло, и на майку закапала ярко-красная кровь. Обезумевшая девка, словно не чувствовавшая боли, вцепилась ногтями ему в лицо. Хрустнули раскалывающиеся от ударов зубы, торс схватило болезненным спазмом из-за пинка под ребра. Аноксия наносила один за другим хлесткие удары по лицу, стараясь попадать по носу. В результате она добилась своего — на и без того бурую от крови майку потекли свежие струйки. Противно хрустели на зубах крошки эмали.  — Ненавижу тебя! Ты мог меня спасти! Почему ты промолчал?! Почему?!       Она отшатнулась, спрятала лицо в ладонях и заплакала. В ней снова проснулся обиженный ребенок, которого так просто было бы успокоить, дав любимую игрушку.  — Ты права. Ты права во всем, — настолько отчетливо произнес Петер, насколько позволяли разбитые губы. — Это все моя вина. Я сдаюсь… Я заслужил все это.  — Что? — Анокси смерила его затравленным взглядом.  — Прошу, продолжай, — теперь всхлипнул он. — Я не могу… Я ничего не могу исправить. Если тебе от всего этого легче, то продолжай…       Та выпрямилась, ее дыхание все еще было сбитым. На перепачканное кровью лицо свешивались спутанные пряди волос, которые она как будто не замечала. Петер выжидающе смотрел на нее.  — Вот только не нужно мне Стокгольмский синдром тут симулировать, — рявкнула она. — Надеешься, что в порыве злобы я тебя убью? Черта с два!       На пару минут она исчезла в полумраке бункера, чем-то шумя на верстаке, а после вернулась с небольшим свертком. Первым делом в ее руке появилась вещица, предназначение которой Петер не сразу понял. Это был небольшой белый диск, украшенный разноцветными шариками. Он казался безобидной штучкой, пока Аноксия не потянула за один из шариков, оказавшийся кончиком булавки.  — Нет. Нет, нет, нет!       Пальцы сами сжались в кулак, инстинктивно прячась. Анокси попыталась вытянуть один из его пальцев, и, не преуспев, схватила его за бородку.  — Либо палец. Либо глаз, — отчеканила она.  — Анокси…       Понимая, что иных путей нет, он разжал кулак. Его била крупная дрожь, а садистка только начинала свою сессию.       Игла вошла четко под ногтевую пластину, оставляя за собой узкий ход. Плакать уже не было так стыдно, как и кричать, насколько это позволяло уже сорванное горло. Десять игл на обе руки. Пол уже становился скользким от крови, а воздух стал теплее и пах железом.  — Смотри-ка… — Анокси присела у его колен и любовно погладила его изуродованную правую руку кончиками пальцев. — У тебя идет кровь. Значит, ты совсем не бог… Но я странно себя чувствую. Когда тебе больно и у тебя идет кровь, я чувствую себя лучше. Как будто что-то затягивается внутри меня. И мне чертовски это нравится.       Она обрезала сверху его уши и силой заставила проглотить отрезанные хрящи. Собственная плоть и кровь вызвали немедленную рвоту до саднящей боли в горле. Девушка все смеялась и смеялась, дьявольский смех эхом отдавался в звенящей пустоте черепа Петера.  — Маски долой! Маски долой! — пританцовывая, веселилась она. — Пробила полночь!  — Ты сама себя мучаешь, — он едва мог шевелить губами. — Мне так жаль тебя. Так жаль…       Та обошла стул и встала за его спиной. Из глаз Петера брызнули слезы из-за цепкой хватки Аноксии, схватившей его за волосы. Сжимая кулак все крепче, вырывая пряди его волос, она грубо нагнула ему голову вперед. На мокрой от пота шее Петер почувствовал ее учащенное от бешенства дыхание.  — Себя пожалей, убогий, — прошипела она. — Мне твоя жалость больше не нужна, я нуждалась в ней чуточку ранее. А вот себя ты мог бы и пожалеть, заткнуться и не усугублять. Мне все еще непонятно, почему ты думаешь, что для тебя все кончится хорошо? Ты слышал о Карме? Единственное, что существует из всей этой эзотерической херни. Нет ни Ада, ни Рая, есть только гребаная космическая справедливость! Есть лишь те, кто судят и выносят приговор. Единственная справедливость для меня… Твою женушку вы ведь не драли всей группой, ведь так? Ты бы не позволил этого? Или я чего не знаю о тебе?  — Не говори о ней… Катя здесь ни при чем.       Эти слова довели ее до белого каления. Заорав, словно раненый буйвол, Аноксия неудачно нанесла ему удар в ухо и сильно ушибла руку. Но это не привело обезумевшую девушку в чувство. Петер перевел дух. Место удара горело, ухо нещадно ныло, но все это было терпимо, ибо за все время избиений его восприятие боли изменилось. Установился новый порог.       Снова схватив его за волосы, Аноксия достала нож.  — Я превозносила тебя, мне тебя и возвращать на грешную землю.       Девушка нагнула ему голову еще ниже и стала срезать кожу с его шеи, под тем местом, где кончается линия роста волос. Петеру показалось, что его что-то сильно обожгло, и теплые струйки крови побежали по спине. Ощущение щекотки смешалось с дикой болью, которую едва ли можно было вынести. Крик вышел сдавленным и глухим, потому что подбородок был прижат к груди. Но, тем не менее, горло вскоре засаднило.  — Смотри, тварь… Ты все еще веришь в счастливый конец? — зарычала Анокси ему в лицо, возникнув внезапно, словно чертик из коробочки. — Смотри, это твоя собственная шкура! Это не кино, не видеоклип, не то ебаное розовое облако, на котором ты привык жить… Здесь нет режиссеров, а кровь твоя собственная! И здесь нет смазливых шлюх, без которых ты перестал видеть свою музыку… Здесь только я! Твое раскаяние! Ты не получишь прощения, не истязав тело и душу! А теперь жри это, ублюдок!       Она разодрала ему гортань, пока впихивала в горло его собственную кожу. Петер, давясь и кашляя, едва смог выплюнуть кровавый ошметок.       Как только дверь клетки с грохотом захлопнулась, и провернулся ключ в замке, пленник смог выдохнуть. Он не мог сдержать слез от переполнявших его эмоций. Аноксия слетела с катушек куда быстрее, чем он, а ведь она предполагала совсем обратное. Это он, Петер, должен умирать от страха и мучений, сходить с ума от скуки и тоски, а первой это сделала она. В ее распоряжении богатый инструментарий, и процесс может затянуться надолго. Аноксия не пускала Смерть к нему. Все его раны она старательно залечивала, не давая инфекции шанса. Фильтр для боли. Никакой смерти, пока Анокси этого не захочет. Она одержима этим.  — Какое же чудовище я породил…       Пальцы стискивали острые грани подлокотников. А потом снова придет она, и тщательно обработает каждый порез, каждую ссадину. Человека ведь нужно расходовать разумно? Если такое слово вообще применимо к этой безумной фурии. Аноксия постоянно пребывала в состоянии аффекта, что придавало ей поразительных сил и притупляло чувство боли.       Начинался новый этап. Тьма за решеткой стала гораздо гуще.