Круг Угнетения

      Душа, истлевшая до скелета. Эти ни о чем не говорящие слова пришли к нему во сне и крутились в голове как назойливая муха. Они были написаны даже на темноте, когда Петер открыл глаза, неожиданно проснувшись среди ночи. Хрустнула корочка раны на шее, и нестерпимо защипало: он опять повредил струп. Петер долго думал, что заставило его проснуться ночью, и пришел к выводу, что это из-за холода. До этого он его попросту не ощущал, а теперь каждый волосок на теле стоял торчком от пронизывающей прохлады. Нет, не только холод. Он не устал, как обычно…       Аноксия словно начала терять к нему интерес. После той кровавой истерики она дала ему небольшую передышку в несколько дней, пока заживали синяки. Стоило им немного рассосаться и побледнеть, пленник снова оказался на своем «троне», а девушка принесла с собой небольшой холщовый мешочек, наполненный монетами. К концу дня на щеке Петера расплывался огромный лиловый синяк, а десны кровоточили. И все-таки, это был не тот кошмар, о конце которого так мечтал мужчина. Ему стало казаться, что скоро девушка наиграется в безжалостного палача и остынет, после чего он выйдет на свободу. Не сможет она переступить себя и убить его, как бы ни была сильна ее злость.       Терпеть пытки казалось куда проще, чем справляться со скукой, огромным монолитом давившей на сознание. Молчание, тишина, полное отсутствие какой-либо деятельности — он к такому не привык. Да, бывали дни, когда он мог позволить себе проваляться весь день на диване, переключая каналы телевизора, либо спать, предварительно выключив телефон, но, как правило, его всегда куда-то тянуло. Съездить к родителям? Уже бегу. Слетать в Париж к старому доброму товарищу? Готовность — полчаса. Засесть в студии и целый день терзать гитару? Что может быть лучше… Что говорить об основной деятельности, вечных турах, записи альбомов, как своих, так и заказчиков. А здесь он вынужден в прямом смысле сидеть на месте, и это убивало не хуже физической боли.       Петер поежился и приподнялся на матрасе. Глаза привыкли к темноте, и он стал различать решетку и очертания стула. Через некоторое время он снова сядет на проклятый «трон», король страны грешников. А затем Сатана с зелеными колючими глазами придет собирать дань.       Вот же двуликая сука! Она избивала его, резала, насиловала и подвешивала на блоках, казалось бы, ставила себе целью убить его. Однако после заботилась обо всех ранах. Один раз в несколько «дней» Петер просыпался с аккуратно выбритым лицом, на матрасе ждала сложенная чистая одежда. Такая маленькая, но все же забота. Для чего? Он пробовал отвечать себе на этот вопрос. Самой правдоподобной версией ему казалось то, что она решила сделать из него своеобразный трофей, домашнее животное. Получить то, о чем другие могут только мечтать. Но в таких условиях он и правда скоро сдохнет…  — Эй ты, — слова в темноте прозвучали так неожиданно, что сердце кувыркнулось в груди.       Петер как можно тише опустился на матрас, чтобы притвориться спящим.  — Не прикидывайся, — вяло бросила Аноксия.       В лицо Петеру ударил свет, но не жесткий голубой свет флуоресцентной лампы, а желтое свечение карманного фонарика.  — Сегодня, мразь патлатая, у тебя маленький праздник, — продолжила она. — Сажать тебя в кресло я не буду, можешь бродить по камере. Сразу говорю — попытаешься что-то сломать или сбежать, и я прострелю тебе колени. Будь паинькой, и я не разозлюсь. Договорились?  — Да, — еле слышно ответил тот.  — Кормить тебя мне некогда. Сделаешь это сам. Здесь кое-что из ИРП, нашла недавно.       Она просунула за решетку целлофановый пакетик с несколькими белковыми батончиками.  — Скоро мы с тобой повеселимся… Мне нужно кое-что принести. За сим прощаюсь.       «Ты свети, моя звезда, пусть ты очень далека… Ты алмаз, дарящий свет, для тебя преграды нет…»  — Анокси, прекрати это! Анокси!       Скальпель оставил аккуратный двадцатисантиметровый разрез в середине живота, располовинив пупок. В глаза нестерпимо ярким светом бил четырехламповый операционный светильник.  — Хватит… Остановись…       Руки не подчинялись — привязаны к столу за запястья, лодыжки тоже притянуты проводом.       «Дремлет солнышко в ночи, дремлет кошка на печи… Лишь тебе покоя нет, льешь на землю бледный свет…»       Тонкие арматурины образовывали маленький ворот с рукояткой. Резиновые перчатки, пахнущие дезинфекцией, плотно облегали узловатые пальцы хирурга-убийцы. Эти пальцы безжалостно вторглись в разверстую рану, перебирая содержимое брюшной полости.       Грудную клетку разрывало изнутри от крика, но голосовые связки выдавали только сиплый стон. Щелкнули хирургические ножницы, и пальцы вытащили на свет божий окровавленную темную кишку, напоминавшую гигантского вялого червя. Закрепив отрезок на крючковатом шипе, девушка стала медленно поворачивать рукоятку эвисцератора. Опустошение началось. Все попытки вырваться ни к чему не приводили, и эта беспомощность усугубляла страдания в миллионы раз.  — Ты обещала меня простить… Лгунья…       Внутри груди сильно потянуло, и захотелось кричать. Петер очнулся от тяжелого сна. На его лбу выступила испарина, медленно остывавшая на разгоряченной коже, превращающаяся в легкий холодок. Кошмар оставил на и без того увядшей душе неприятный осадок, как напоминание, что исход не за горами. Лишь ей одной известно, каким будет этот исход — выстрел в голову или долгая мучительная казнь. Пусть это все закончится, подумал он. Я больше не могу здесь находиться. Главное, чтобы Катя и Хенке никогда не узнали обо всем этом, чтобы эта грязь не попала на них. А мир спокойно переживет потерю еще одного музыканта.       Мнящий себя Богом, путь твой лежит сквозь Бездну.       Кому принадлежали эти слова? Память подводит. Никто не говорил их. Они даже никогда не звучали вслух. Это придумал ты. Ты, раздавленный тысячью фальшивых лиц.       Днем ранее она приходила с особой целью. Вытащив из клетки матрас, Аноксия реализовала очередную забаву: мытье из шланга. В фильмах все казалось не так страшно, но когда в тебя бьет тугая струя воды, почти что сдирающая кожу, все иначе. На груди остался фиолетовый синяк от удара, хорошо, хоть кости не сломаны. Оказалось, это действительно невесело, когда из-за напора ты толком не можешь вдохнуть, и легкие раздирает от удушья. Аноксия веселилась недолго, всего несколько минут, но ей этого хватило. И все же не простая пытка была ее конечной целью, а гигиеническая процедура! Таким «купанием» она начала издевательское подобие вечернего туалета. Со всеми надлежащими средствами она устроила ему банный день, и даже вымыла голову, отчего его волосы пахли каким-то простым шампунем.       Мысли бешеным роем шершней вертелись в голове. Вокруг отчего-то царила тьма. Петер удивленно помотал головой. В чем дело? Наконец-то перегорела чертова лампа? Или Анокси зашила ему глаза, пока он спал? На всякий случай Петер несколько раз тщательно моргнул и пришел к выводу, что у него все в порядке. Даже решетку немного видно, хотя темень — глаз выколи. Чистые волосы пушились и щекотали нос, а почесать его было нельзя. Он смешно фыркал, пытаясь смахнуть волосинки с лица, но они все равно оставались на своем месте. Проблем от них столько же, сколько от тонюсенького кусочка попкорна, застрявшего между зубов — маленький, а кажется размером с бревно.       А где же она, его госпожа? Он снова на стуле, а значит, девушка приходила сегодня. Знать бы время… Хотя что есть время здесь, в темноте, под землей? Беговая дорожка, по которой несется человечество где-то там, под солнцем. Какой в нем смысл, когда безжалостная Хронос вырвала его из потока, посадила на цепь и держит как домашнего питомца? Скоро она придет, госпожа Боль, чтобы сполна накормить его душу страданием.       Но ведь она права.       Она безумна.       Но у нее есть право это делать.       Никто не в праве поступать так.       А ты?       Петер захихикал. Голоса, что спорили в его голове, перекрывали друг друга, смешиваясь в тошнотворный пульс, и их шепот был оглушительным в тишине подвала.       Я почти люблю ее.       Может, она сейчас сидит там, по ту сторону решетки, и наблюдает за тем, как он сходит с ума, как стонет во сне? — Каждый твой стон, каждый крик, каждая слеза и мольба остановиться — маленький стежок на тех ранах, что вы мне нанесли, — сказала однажды Аноксия во время пытки электрошокером. — Будь я жива, я бы быстро пришла в себя.       Ему не было ведомо то удовольствие, что она получала от всего этого. Это было нечто совершенно противное человеческой природе. Каждый раз, когда она выбивала из него истерическую мольбу о пощаде, ее глаза затуманивались, и, слегка прикусывая губу, девушка издавала тихий восхищенный вздох. Наивысшая форма эйфории, что-то родственное оргазму.       По ногам поплыло тепло. Мягкое, обволакивающее, как волны томного прилива на берегу Франции. Прислушавшись, Петер услышал едва слышное гудение вентиляторов.       Его бедра коснулась разгоряченная нежная ладонь и заскользила вверх. Аноксия двигалась в клетке словно призрак, неслышно и неосязаемо. Тонкие пальцы нежно и невесомо касались его израненной и покрытой ссадинами кожи. От нее пахло чем-то сладким и настораживающим. Аноксия обошла его сзади и, склонившись, обняла.  — Аноксия? — позвал он еле слышно. Было страшно нарушать эту тишину.       Когда она ответила, ему показалось, что это совершенно другой человек. Это была та провинциальная девчушка, которую он видел на своем шоу, искрившаяся теплом и бесконечным счастьем.  — Ты был моим солнцем.       Она сказала это шепотом, уткнувшись ему в шею. И в этих ее словах было столько боли, столько невысказанной печали…  — Все еще можно исправить, маленькая. Мы можем все исправить.  — Что ты хочешь исправить? Монстры остаются монстрами.       Она нехотя отошла и, судя по звуку, опустилась на пол у открытой решетки. Девушка шмыгала носом и тяжело дышала.  — Хочешь, открою тебе секрет? — полушепотом спросила она.  — Обожаю секреты.       Он вглядывался в кромешную тьму, силясь разглядеть мучительницу, но лишь зазря напрягал глаза. Кое-что он все же улавливал — в воздухе не чувствовалось того напряжения, что исходило от Анокси, всегда напоминавшей клубок оголенных нервов. И решил, что лучше подыграть, воспользоваться этим затишьем.  — Знаешь… Иногда я хочу остановиться. Хочу, чтобы все было как раньше. Я… я все еще тебя люблю.       Пока она говорила, ее голос просел и сломался. В нем слышались слезы. Если она плачет, возможно, что остался хотя бы маленький шанс на то, что разумное возымеет в ней верх. Это было как луч света в могильной тьме, как будто кто-то другой спустился в этот бункер. Иссохшая надежда слабо зашевелилась в груди Петера.  — А я не сомневаюсь в этом, — он слабо усмехнулся в темноту. — Я это чувствую. Ты удивительный человек, Анокси, самый преданный на свете. Я бы никогда не подумал, что женщина способна настолько далеко зайти в своих чувствах. У меня было много женщин. Я быстро терял к ним интерес. Но ты… Ты просто меня поразила. Твоей ненависти нет конца, и она прямо пропорциональна твоей любви.  — Ты несешь чушь.  — Я кое-что смыслю в жизни, я ведь старше тебя. Послушай, — он поерзал на стуле. — Мы можем все исправить. Оставайся со мной. Ты будешь рядом, моим самым близким человеком. Подумай обо всех тех, кто мечтает о том же, о чем и ты, только у тебя все это будет. Будь моей невестой, Анокси. Давай закончим все это и начнем жить заново.       Аноксия поднялась и подошла к нему. Кончики ее волос оставили щекочущее чувство на коже, когда она склонилась над ним. Мучительница была тьмой, всеобъемлющей колыбелью и могилой. Поцелуй ее был соленым от слез и несмелым, однако в нем чувствовалось тепло, которое она хотела отдать, но боялась. Как будто в первый раз. Ведь они уже это делали.  — Почему ты дал мне умереть?       После этого вопроса ему резко надоело притворяться. Петер поверил сам во все то, что сказал ей ранее, что правда все можно было исправить, если бы ему только дали шанс. Он бы и правда мог любить это безумное создание, что могло стать его жуткой музой.       Его руки инстинктивно напряглись от желания обнять ее. Путы не позволили двинуться с места, но Аноксия поняла этот порыв и села к нему на колени. На ней почти не было одежды, кроме коротеньких облегающих шорт и тканевого спортивного бюстгальтера. Долгое отсутствие секса дало о себе знать, и Петер напрягся. Волны теплого воздуха, прикосновение бархатистой горячей кожи и восхитительный запах молодого женского тела — все это ударило по нервам и заставило кровь бежать быстрее.  — Почему ты так напрягся? Ты боишься каждого моего движения. Не без причины, знаю.       Девушке было немного неудобно сидеть из-за подлокотников, что, однако, не мешало ей слегка извиваться на его коленях. Ее руки оплетали шею, изредка задевая засохшую рану, пальцы едва касались кожи, отчего по телу рассыпались тысячи электрических импульсов.  — Дай мне шанс, пожалуйста.       Петер был уверен, что сейчас она смотрит ему прямо в глаза. Их дыхание слилось в одно, а на его щеках цвело тепло ее ладоней.       Сколько времени нужно на то, чтобы сойти с ума в той степени, что начинаешь хотеть своего палача? Тонкая ткань ничуть не сглаживала ощущений от прикосновения ее натренированного тела, как и плохо скрывала рвущееся ему навстречу желание. Анокси, разумеется, чувствовала твердую выпуклость под собой и нарочно прижималась еще сильнее.  — Даже после всего, что я с тобой сделала… — зачарованно, будто в трансе, произнесла она. — Ты, наверное, любишь быть в чьей-то власти. Мне так кажется…  — Может, ты и права, — его голос слегка дрожал. Почти полное отсутствие возможности двигаться делали ситуацию еще невыносимее, а так хотелось дотронуться, войти в нее, снова ощутить адский жар женского тела… Принести дар этой богине боли, который она так вожделела.       На мгновение в мозгу словно полыхнула красная лампочка тревоги, когда за пару решительных движений она расстегнула молнию на его шортах и чуть спустила их.       Возможно, любая бы на ее месте воспользовалась этим. Вокруг стояла кромешная тьма, и все это можно было бы принять за чересчур реальный эротический сон, однако как только горячие девичьи губы коснулись его плоти, он осознал, что не спит. То глубоко, то едва касаясь, то быстро, то медленно — она держала его на грани, играя на ослабших струнах самоконтроля. И все снова шло по ее правилам.       Она не сдвинулась с места, не отвернулась, пока он, жалобно скуля от почти болезненного оргазма, извергался ей в рот. Уже через секунду Аноксия резко поднялась и вторглась в его рот крепким поцелуем и отдала обратно все его семя. Мужчина инстинктивно дернулся, но сдался. Было в этом нечто отвратительное, грязное, но глубоко интимное и будоражащее окостенелый разум.       Ладонь Аноксии мягко, но властно легла на его губы. Девушка чуть надавила, заставив его запрокинуть голову.  — Глотай. Глотай, быстро, — тихо приказала она.       Петер с трудом смог заставить себя сглотнуть тягучий терпкий комок. Едва снова получив возможность полноценно дышать, он откашлялся и сделал несколько глубоких вздохов. Сердце рвалось сквозь грудную клетку подобно взбесившейся птице. Его грохот был единственным звуком во вновь воцарившейся тишине. Петер боялся издать хоть звук.       Девушка села к нему на колени, взяла его лицо в ладони.  — Второго шанса… у тебя не будет.       Внутри как будто разбилось огромное зеркало, разлетелось на сотню мелких осколков. Это была надежда, едва ли сумевшая приподняться в иссохшей от отчаяния душе.       Зажглись ненавистные флуоресцентные лампы, и голова будто взорвалась от невыносимой боли. Петер зажмурился, и только потом смог разглядеть фигуру Аноксии, возвышавшейся над ним. Она выглядела еще страшнее обычного — белки глаз ярко светились на фоне мертвенно-черных кругов, кожа бледная и синюшная, губы серые, как у покойницы. На полуобнаженном теле чернело множество синяков, и самый страшный, этакий черный остров, был на животе ниже пупка. Ее словно пропустили через дробилку.  — Надеялся, что наша маленькая шалость сойдет за примиряющий секс, и я исчезну, как утренняя дымка? — пробулькала она словно забитым горлом. — Я же сказала, у меня полно сюрпризов.       В ее руке была зажата тонкая прозрачная трубка из силикона.  — Анокси, послушай… — начал было он, но девушка наотмашь ударила его по лицу. — О да, я послушаю. Ты умеешь красиво кричать, не так ли? Ты с удовольствием делаешь это на сцене. Однако сегодня я хочу послушать другую технику вокала, ту, которой ты научился здесь. И твоя неуемная эрекция тебе в этом поможет.       Какое унижение… Он так и не привык к этому, может, никогда не привыкнет. Сначала дать надежду, сыграть на измотанных нервах, а после грубо наступить на голову, чтобы утопить в трясине — что может быть хуже. Даже садистская процедура, устроенная Аноксией, казалась не такой страшной. Испокон веков пытки гениталий приносили куда больше результатов, чем другие.       Трубка была немного запачкана кровью. Анокси удовлетворенно смотрела на деяние своих рук.  — В следующий раз мне стоит взять проволоку с шипами, — хмыкнула она, застегивая ширинку на его шортах. — Тебе предстоят несколько веселых дней, ох, веселых! Не советую рукоблудничать в мое отсутствие.       Мысли Петера напоминали рой бешеных пчел, которые жалили мозг одной-единственной мыслью — «я больше не могу». Злоба и отчаяние переполнили чашу его терпения, и он сломался.  — Отпусти меня!!! Отпусти меня немедленно, сука!!! — в исступлении заорал он, и оглох от собственного голоса.       В приступе бессильной ярости он рвался из пут, но не добился ничего, кроме стертых в кровь запястий. Голос превратился в звериный рев, связки уже были готовы вот-вот порваться. Аноксия же стояла прямо перед ним и слушала, чуть склонив голову влево.  — Можно немножко громче? — спросила она, поворачиваясь к нему спиной и выходя из клетки.       На верстаке что-то загремело — она перебирала инструменты.  — И да, рот открой шире.       Затравленно глядя на сверкающую медицинскую сталь, Петер в ужасе отшатнулся, но не сдвинулся ни на йоту.  — Хватит! Хватит с меня этого, я не могу больше!  — Ничтожество. А как ты думал? Умирать чертовски больно, Петер! Как бы это ни было! И пиздец как страшно… Знаешь, на что это похоже?       Она отвесила ему пощечину и схватила за подбородок, вперившись безумным взглядом в его покрасневшие глаза.  — Это как будто соскальзываешь в бездну, а тебя охватывает бесконечная тьма! Очень холодно, ты не можешь дышать, и все, что ты чувствуешь — это бесконечная боль и страх! Ты думаешь, это избавление от всех проблем?  — Аноксия, прости меня! Мне очень жаль за то, что мы сделали, клянусь! Я сдамся полиции, только отпусти меня. Я хочу увидеть свою жену… — он уронил голову на грудь и всхлипнул. — Аноксия…       Она резко оттолкнула его голову от себя и снова вернулась к верстаку. Вернувшись, продемонстрировала опасную бритву с черной ручкой и идеально гладким лезвием. Зайдя за спину пленнику, девушка сильно дернула его за волосы и заставила запрокинуть голову.  — Хочешь, чтобы все кончилось? — спросила она.       Ледяная сталь обожгла разгоряченную кожу, и Петер невольно замер. Острие медленно опустилось на ходивший ходуном кадык, чуть вжалось. Сделай это, давай, давай, мысленно просил он. Всего один взмах этого чудесного изобретения человечества, вспышка боли, за которой наконец-то настанет блаженная тьма.  — Да черта с два, — отрубила Аноксия, склонившись к его уху.       Спасительная смерть снова прошла мимо и скрылась в руке садистки. Анокси вышла из клетки, заперла за собой дверь и бросила бритву на верстак. Она взяла ружье с транквилизатором.  — И да, спасибо, что напомнил мне про жену.       Ледяная игла тревоги засела в его сознании.  — Не смей ее трогать! Тебе был нужен я, она ни при чем!  — Ну конечно… Времени много уже, мне пора отдыхать. Тебе бы тоже сил набраться. Перед сном не забудь умыть свою мордашку, если ты понимаешь, о чем я. И не пей слишком много воды.       Игриво подмигнув ему, девушка снова исчезла в темноте.  — В смысле, набраться сил? Эй!       Из тьмы раздался громкий хлопок, и Петер почувствовал, как в грудь ему вонзилась игла стрелы с транквилизатором. Привычно закружилась голова, мир поплыл перед глазами и быстро померк.       Потолок. Стены. Кафель. Решетка. Серость, серость без конца. Сколько раз он думал о том, чтобы размозжить себе голову о трубы или налететь виском на острый угол стула. Один лишь раз, и все это закончится, но каждый раз жажда сна останавливала его. Завтра я сделаю это, думал он каждый раз, прежде чем соскользнуть в сумрачные долины покоя, лишенные смысла просторы забытья.       Теперь же обстоятельства оказались против него. Осознавая безвыходность своего положения, Петер бессильно выл, уткнувшись лицом в матрас. Раньше у него была возможность оборвать свою жизнь таким образом, теперь же…       Несколькими часами ранее Аноксия вошла в камеру в необычно приподнятом настроении.  — Сегодня играем на твоем поле, дорогуша.       Смысл слов она не пояснила. Петер не слишком и обратил на них внимания — его куда больше занимала резкая и тянущая боль в спине. Казалось, в камере стало в разы холоднее, но судя по тому, что пара изо рта не шло, его попросту бил озноб.       На него, еще не отошедшего от сна, были надеты большие студийные наушники, он сам такими пользовался. Серебряной клейкой лентой девушка примотала их к его голове так, чтобы нельзя было скинуть.  — Сегодня я тебя и пальцем не трону, — на переносной столик рядом Аноксия поставила магнитофон.  — Со мной что-то не так…       Окинув его скептическим взглядом, девушка накинула пару витков клейкой ленты вокруг его плеч, и только это теперь удерживало его в прямом положении.  — Спина болит… — даже язык заплетался.       Перед глазами возникло ее лицо.  — Это хорошо, — она улыбнулась.       Как ученый, довольный ходом эксперимента. Ни капли сожаления. Она нажала на «play» и вышла, заперев за собой дверь.       Что может быть страшного в белом шуме? Ничего, ответил бы Петер раньше, когда ему не приходилось слушать его по несколько часов. Подумаешь, шипение.       Час. В голове появляется неприятное жжение.       Два. Чертов белый шум заполняет весь твой мозг, ты видишь этой рой черно-белых мошек, и они шипят, шипят, шипят…       Три…       Пять. Ты начинаешь кричать, чтобы заглушить их. Закрыты глаза или нет, виден только белый шум.       Семь.  — Прош…. Нет!       Петер вздрогнул.  — Зачем… Нет!  — Кто это?  — Пет… Не на… …что?!  — Катя?!       Когда вернулась Аноксия, голова Петера склонилась вправо, волосы частично прикрывали его ничего не выражавшее лицо. Глаза его были пусты и словно остекленели, превратившись в пару фарфоровых шариков. Из приоткрытого рта на майку медленно стекала струйка слюны.       Девушка приложила пальцы к его шее, прощупывая пульс. Живой. Сердце слабо, но все еще бьется. Игра продолжается.  — Ты все никак не поймешь, да? — спросила она, обтирая ему лицо мокрым полотенцем. — Все зависит только от тебя. Ты очень близок к тому, чтобы освободить нас обоих. Отпусти нас обоих, самовлюбленная ты мразь.       В анатомии он не был слишком силен, однако что-то ему подсказывало, что это была именно почка. Воспаление или камни, до этого уж точно было не догадаться. Теперь помимо всех пыток приходилось сидеть без движения с этой адской болью в спине. Анокси, видя, что его поразила болезнь, отказалась от «вилки еретика», чтобы избежать случайной смерти. Петер мысленно благодарил ее за возможность спать сидя на стуле. «Спать» — слишком громкое слово. Скорее, это было полуобморочное состояние, и казалось, что даже мысли о шевелении вызывали дикую режущую боль в правом боку. Инфекция развивалась и жрала его изнутри. Боль была настолько мучительной, что побои казались ему отдушиной, этаким болеутолителем, что сильно злило Анокси.       Затуманенное сознание начало некую игру в попытке абстрагироваться от действительности. В ушах стоял неясный гул. Петеру казалось, что он что-то говорил, но говорил ли на самом деле? И кому? Он почти не выходил из состояния, когда весь мир казался каким-то ненастоящим, словно галлюцинацией. Это все на самом деле? Он правда сидит на этой чертовой железке?       Только прекрасный ангел смерти мог разорвать этот нескончаемый круг угнетения. Но ангел, небесной красоты женщина с золотыми глазами, все не спешил забирать его, только приходил и выжидающе смотрел на него.  — Забери меня, — умолял он в каждый ее приход. — Я готов… Забери меня, прошу, забери…       И этот чудный утренний ангел все качал и качал головой.       Это был последний раз, когда он пришел в сознание, перед тем как погрузиться в безумие. Она снова пришла к нему, нежная богиня смерти. Кончики ее холодных пальцев ласково скользили по изможденному лицу, и от этого хотелось плакать.  — Проснись. Посмотри на меня, моя любовь.       Он не поднял головы.  — Я не могу. Я хочу уйти…  — Посмотри же на меня, — снова прозвучал сладкий голос ангела. — Подними голову. Сегодня ты не один…       Тело едва повиновалось, но усилием воли он разогнул позвоночник и расправил плечи, отозвавшиеся нудным гудением. Она стояла перед ним, окруженная божественным белым сиянием, и улыбалась ему.  — Ты всегда рядом, ты… мой ангел… Не оставляешь меня… Гореть в аду мы тоже будем вместе.  — Я уже сгорела, Петер.       Божественное сияние оказалось светом лампы, бившим из-за спины Аноксии. Морок бреда схлынул и вернул сознание в реальность. Поняв, наконец, кто перед ним, Петер болезненно скривился.  — Начинай, — с отчаянием в голосе сказал он. — Давай. Что сегодня? Шокер? Иглы? Вырвешь мне ногти?  — Скоро сам все увидишь.       Не убирая ладони с его плеча, девушка отошла в сторону и встала за его спиной, открыв вид на того, кто был «гостем». В мгновение ока Петер забыл о своей болезни, но каждая клеточка его тела и сознания наполнилась болью и смертельным ужасом, когда он увидел, кого привела Аноксия.  — Не может быть… Отпусти ее, тварь!!!  — Боюсь, я ничего не могу поделать.       За решеткой была женщина. Она стояла в маленьком круге света прожектора на шатком табурете, руки связаны за спиной, а вокруг шеи змеилась петля удавки. Женщине было трудно сохранять равновесие из-за высоко подвешенной веревки, и табурет постоянно шатался, грозя несчастной скорой смертью.  — Катя!!! — Петер рвался с места, стирая в кровь запястья и лодыжки, пальцы его были изрезаны об острые края подлокотников. — Клянусь, я убью тебя, если ты хоть пальцем ее тронешь! Ты слышишь меня, психованная сука!!!       Та слушала его крики спокойно, ничуть не меняясь в лице.  — То ты зовешь меня своим утренним ангелом, то психованной сукой… И да, я ее уже трогала.       Катя громко всхлипнула.  — Петер? Это ты? Какого черта?!  — А тебе кто слово дал? — Аноксия даже не удостоила ее взглядом. — Так что же. Кто я для тебя, ангел или тварь? А, Петер? А ведь совсем недавно мы пришли к выводу, что я тебя вполне привлекаю как женщина.       Она вышла из клетки и направилась к эшафоту.  — Ты знаешь, что сделал твой любимый муж, а, Катя? — вкрадчиво произнесла девушка, обходя вокруг пленницы. — Давай дадим ему шанс покаяться. Ведь ради этого он здесь.  — Петер, что здесь происходит? — хрипела Катя. — Боже мой, я задыхаюсь! Помогите!  — «Я задыхаюсь!» — передразнила Аноксия. — Кто помог мне? Меня никто не слышал, кроме трех подонков, надругавшихся надо мной, и твоего гребаного мужа, который просто стоял и смотрел, как меня убивают. И да, перед этим он меня трахнул. А им я даже не давала повода.       Все рвущийся со стула Петер словно обезумел. Он был готов отгрызть себе руки, лишь бы подняться. Пусть это все будет лишь горячечным бредом, неправдой!  — Аноксия! — срывающимся голосом крикнул он. — Прекрати это… Я виноват, но не она! Отпусти мою жену!       Маньячка сделала недоумевающее лицо.  — Да я даже не держу ее. Если хочет уйти, пусть сделает шаг, вот и все.       Анокси погладила бедра Кати, обтянутые джинсами, и сказала:  — Я думаю, тебе есть что сказать ей. Не теряй времени.       Слезы срывались с покрасневшего от удушья лица Кати. В истерике бился и Петер, не в силах спасти свою супругу.  — Петер, почему? За что?  — Я… Я виноват перед ней. Мы четверо. Я не хотел, чтобы все это случилось. Прости, что втянул тебя в это, я… Почему расплачиваюсь именно я?  — Ближе к делу, — деловито напомнила Аноксия.  — Петер, — Катя судорожно сглотнула, насколько позволяла веревка. — Остальные трое… Их кто-то убил, в один день всех. Неужели это…       Насмешливо хмыкнула Аноксия, рассматривавшая свои ногти.  — Все это правда. Во время того тура она поехала с нами. Я был с ней, признаюсь, но все было по согласию. А потом пришли остальные. Они… надругались над ней, — едва смог произнести Питер. — Я был пьян, даже не понимал, что происходит. Я мог их остановить, но просто смотрел на все это. Казалось, это все не по-настоящему. И теперь она мстит мне. Прости меня, мы не хотели этого…  — Зато теперь ты предельно трезв, — ядовито вставила Аноксия. — Вы такие милые, когда рыдаете.       Больше пленник ничего сказать не смог. Роняя на пол крупные слезы, он смотрел на свою жену.  — Ты обещал… Ты мне обещал! — только и смогла выговорить она.  — Время вышло, — отрубила Анокси. — Нет, Аноксия, стой! Не убивай ее!       Та подошла к Кате и выбила табурет у нее из-под ног. С хрустом сломалась шея женщины, ее тело задергалось в предсмертных конвульсиях.       Он забыл как дышать. Шок парализовал его настолько, что ни звука не сорвалось с его губ при виде болтавшегося тела жены. Внутри что-то оборвалось.       Аноксия бесстрашно вошла в камеру.  — Ты ничего не понял, — ледяным голосом сказала она.  — Она не виновата… — еле слышно проговорил он. — Будь ты проклята…       Кулаки девушки сжались, и она издала злобный рев.  — Ты так нихрена и не понял! Ты, тупое бессмысленное животное! Мы все могли жить дальше, идти каждый своей дорогой, я, ты, твоя ебаная жена и группа, но нет, все пошло по пизде! И ты, вместо того, чтобы наконец-то признать свою вину, открыть дверь, сидишь и жуешь сопли!!! Я столько времени на тебя потратила, чтобы ты наконец понял, что ты, мать твою, сделал, и все впустую…       Петер ее почти не слышал. Он поднял на нее взгляд только после крепкой пощечины.  — Ладно.       Она раздраженно вздохнула и оперлась спиной на решетку.  — Значит, пойдем еще дальше.       Девушка покинула камеру. Звякнув ключом, она заперла дверь и подтащила к трупу Кати стремянку. Тело рухнуло на пол, как мешок с песком, когда Аноксия перерезала веревку. Женщина несомненно была мертва.  — Говорят, страшнее потери друзей, супруга, страшнее любой боли есть лишь одно…       Анокси взяла труп за ноги и потащила к двери. Остановившись на половине пути, она поправила выбившуюся прядь волос.  — Это потеря своего ребенка.       Тяжелая стальная дверь удержала в глухих стенах подвала полный отчаяния вопль Петера.