Глава 12. В которой мы узнаем новые подробности, Зою проверяют за чашкой чая, а дом находится в неожиданном месте

      — Ладно, — вздохнул Стас, — у нас две некриминальные смерти в одном кругу знакомых. Пока что это не выглядит хоть сколько-нибудь подозрительным. Такое — сплошь и рядом.     — Верно, — задумчиво протянул Тимур. Кажется, салфеток ему стало недостаточно — он уже изорвал в клочья всех своих лебедей и сложил их останки аккуратной белой кучкой около сахарницы.     Он осмотрелся, решил, видимо, что расхаживать по пустому кафе туда-сюда ему не хочется, и достал колоду. Отстучал ее, перемешал и вытащил одну карту.     Зоя распахнула глаза. Она готова была поклясться, что Тимур не подглядывал. Но вытянул он, тем не менее, королеву кубков, ту самую, которую они определили несколько дней назад в машине как карту Оксаны Дмитриевны.     Кажется, Тимур и сам удивился. Хмыкнул, приподнял бровь и выложил карту в центр стола. Рядом — еще одну, но рубашкой вниз.     — Наши сестры Карачаевы. Одна почила, вторая, слава богу, здравствует.     Потом он достал еще четыре карты: пятерка и тройка Жезлов, паж и восьмерка Кубков. Тимур положил их рядом с картами сестер.     — А вот наша комиссия…     Достал еще две и, не переворачивая, рубашкой вверх поместил их немного в стороне от остальных.     — А это наш мертвый исследователь и мертвая сотрудница Третьяковской галереи.     Он облокотился локтями о стол, сцепил пальцы рук и положил на них острый подбородок.     — Притом что связь должна быть очевидной — пока я ее не вижу.     — Единственная связь пока в том, что один из участников комиссии работает в Третьяковской галерее, как и та женщина, что воровала оттуда, — негромко заметил Витя.     — Думаю, что нам точно придется нарушить обещание, которое вы дали директору того музея военной истории, и побеседовать с его сотрудниками. Как, впрочем, и со всеми членам этой самой комиссии. — Стас почесал подбородок, — и мы побеседуем, и вы можете попробовать найти предлог…     — Подумаем, — кивнул Тимур.     — А вы не хотите… эм… — Стас замялся и кинул быстрый взгляд на Тимура и Витю, — обратиться к… неофициальным источникам?     Зоя увидела, как напряглись плечи Вити. Тимур замер на мгновение, а потом покачал головой.     — Пока нет. Что я ему скажу? У нас нет пока никакого профиля убийств. У нас даже нет понимания, убийства ли это, — он постучал пальцам по картам, которые обозначали Иванова и сотрудницу Третьяковской галереи. — Ты верно сказал, люди умирают и просто так.     — Стас, поищите, пожалуйста, не были ли еще вроде как естественных смертей каких-либо персонажей, которые были связаны с искусством с криминальной точки зрения, — попросил Витя.     — Иванов не был связан с криминалом, — заметила Зоя, попутно поняв, что уже спокойно вторглась в разговор — и не только все окружающие нисколько этому не удивились, но не удивилась и она сама.     — Мы этого не знаем, — ответил на это Витя.     На мгновение его взгляд задержался на Зое, но он тут же отвел глаза.     — Поищем, куда денемся, — в голосе Стаса не слышалось особого воодушевления, — надеюсь, конечно, что это нас никуда не приведет и не придется расследовать целую серию убийств.     — Спасибо, — ответил Тимур, — и когда ты собираешься беседовать с членами комиссии?     — Да сегодня и обзвоню всех, пусть приходят завтра в участок, — Стас потянулся и хрустнул спиной.     — Хорошо, тогда напиши мне или позвони по итогам, а я постараюсь встретиться с ними и сам, в дополнение к полиции, скажем так.     Стас кивнул. Витя нахмурился и достал из кармана телефон, как будто услышав сигнал.     — Соня просит ей помочь… — протянул он, прочитав то, что было на экране, — если я больше не нужен…     — Мне все равно пора обратно в квартиру, — вздохнул Стас, — только вот помяните мое слово, ничего мы там не найдем.     — Не сомневаюсь, — хмыкнул Тимур, убирая карты со стола, — я вернусь в офис. Там все равно ждет пара старых дел, да и директору музея я позвоню… Зоя, ты поедешь со мной?     — Нет, — она вспомнила о сообщении Аркадия Захаровича, — я хочу попасть сегодня в архив, пришло дело на того сотрудника ГМИИ, который упоминался в дневниках.     — Архивный гоблин оттаял? — подмигнул Тимур, едва заметно кивая в сторону Вити и явно намекая на тот раз, когда Зоя поехала в архив не одна.     Она заметила, что Витя опять никак не отреагировал на эти слова: ни улыбки, ничего, как будто он и не слышал Тимура. Внутри разлилась горечь, а за ней — неконтролируемая обида. Он теперь будет делать вид, что ее не существует вовсе?     — Да, нам с ним удалось найти общий язык, — она сдержанно улыбнулась, всеми силами стараясь скрыть свои эмоции, — поэтому я хотела бы посмотреть документы как можно скорее, чтобы знать, какие шаги предпринять дальше.     На этом они и разошлись. После того как Стас скрылся в подъезде дома, Тимур предложил подвезти всех куда нужно. Витя сказал, что хочет пройтись пешком. Зоя могла бы пойти с ним, тем более что ей была удобна ветка, недалеко от которой они были. Но ей сейчас совершенно не хотелось оказываться с ним наедине — какой контраст с утром!     Она попросила Тимура подкинуть ее, но к другой станции, на другой ветке — чтобы никто ничего не понял. И Зоя старалась не смотреть ни на кого, чтобы не обнаружить, что все, на самом деле, все поняли и слишком хорошо.     Уже через пятнадцать минут она прошла турникеты и спустилась по эскалатору, а еще примерно через полчаса — взбежала вверх по ступенькам на улицу.     Недалеко от входа в метро она увидела большой продуктовый магазин. Ей хотелось поблагодарить Аркадия Захаровича за его неожиданную доброту. Выбирала она долго — все-таки он был мужчиной, и отчего-то казалось, что нужно что-то не такое, что она обычно покупала, когда шла на встречу, например, с тетей Валей. Она постояла некоторое время у отдела с тортами. Долго смотрела на треклятый ленинградский торт — она ведь так его и не купила, хоть деньги у нее и появились.     В итоге она взяла большую упаковку вафельного торта — такое, для чего не нужен холодильник, простое, но вроде бы вкусное.     В архиве было очень тихо, и, посмотрев на табличку у входа, Зоя поняла, что опять оказалась здесь в неприемный день. Но, по крайней мере, в этот раз она не была непрошенным гостем.     На проходной ее появлению не удивились — возможно, Аркадий Захарович предупредил о том, что она приедет — об этом Зоя написала сразу же, как села к Тимуру в машину.     Самого Аркадия Захаровича Зоя увидела почти сразу же, как пересекла турникеты. Он шел по коридору, неся в руках две поставленные друг на друга большие коробки. Выглядели они тяжелыми, но мужчина словно и не чувствовал этого. Увидев Зою, он сверкнул глазами поверх своей ноши и кивнул на дверь, которая вела в его кабинет и в рабочий зал для исследователей.     Зоя открыла ее, Аркадий Захарович зашел внутрь и сгрузил коробки на пол.            — Добрый день, — поздоровалась она, неуверенно переступая с ноги на ногу, — спасибо, что написали, я вот…     Она открыла рюкзак и вынула оттуда упаковку с вафельным тортом.     — О-о-о, а у нас тут подкуп должностного лица! — усмехнулся мужчина, поправляя жилет. — Вот за это-то меня и уволят!      Зоя улыбнулась вслед за ним.     — Спасибо, это было совсем необязательно, — сказал, наконец, Аркадий Захарович, а потом зашел за свою конторку и положил на нее папку, — вот ваш Остроумов, точнее, там много кого, но и он там есть. И я вас не то чтобы подгоняю, но если вам удастся разобраться с вашим Павлом Геннадьевичем побыстрее, то я буду благодарен, у меня рабочий день уже подошел к концу.     — Ох, но может быть, тогда мне не стоило?.. — Зоя сразу почувствовала себя ужасно неудобно, — я могу… в другой раз…     — Идите уже, — беззлобно заворчал мужчина и постучал пальцами по папке, — а что же все-таки вы все одна теперь? Телохранитель уволился?     Зоя знала эту манеру мужчин, которые работают в библиотеках, архивах и на научных кафедрах — начинать шутить с женщинами в манере, которую сторонний наблюдатель мог бы опрометчиво назвать игривой. Она давно к этому привыкла и обычно отшучивалась довольно бойко, но сейчас вопрос про Витю лишил ее любой способности к юмору.     — Вроде того, — только и смогла она выдавить из себя, а потом взяла папку и ушла работать.     Вопрос Аркадия Захаровича выбил ее из колеи больше, чем она хотела бы себе признаться. Даже открыв дело, она не приступила к работе сразу, а замерла над листами, как будто не видя, что там написано.     Память вернула ее во вчерашний день. В тихую комнату, где Витя спал, и где стояла она, колеблющаяся, желающая всего и всего боящаяся.     А если бы она тогда легла к нему? Если бы проявила безрассудство? Утром бы она просто поменяла ту чертову заставку, и все…     Она покачала головой и начала смотреть бумаги.     В папке было несколько личных дел на букву «О», и Зое пришлось долистать почти до самого конца, пока она смогла найти Павла Геннадьевича.     Фотография, анкета, несколько написанных от руки характеристик — она начала изучать документы, стараясь держать фокус на том, что делает, а не на том, к чему постоянно возвращались ее мысли и чувства.     С фотографии на нее смотрел худой мужчина с густыми бровями и бородой. Выглядел он моложе, чем на групповом кадре, который они с Витей нашли в папке «Колесницы прогресса».     В характеристиках расписывалось, насколько Остроумов П.Г. ответственный и активный сотрудник, который всегда готов отозваться на любую просьбу, как он активно выражает согласие с линией партии, желает участвовать в строительстве нового государства и развивать культурный уровень пролетариата и крестьянства. Как будто речь шла не про сторожа, а про какого-нибудь экскурсовода.     Формулировка в следующей характеристике была интересной:     Несмотря на то что долгое время находился в близких сношениях с эксплуататорским классом, привычек их не перенял и всячески поносил образ жизни своих бывших нанимателей.     Она взяла анкету на Павла Геннадьевича, но не удержала фокус, скользнула-таки в свои эмоции. Подумала, как здорово было бы сейчас обсудить с кем-то то, что она нашла. Не с кем-то. С ним, конечно именно с ним. Чтобы как в первый раз, он сидел рядом…     — Все в порядке? — она вздрогнула и подняла голову.     Аркадий Захарович стоял на пороге зала и смотрел на нее с беспокойством в глазах.     — Вы побледнели… вы хорошо себя чувствуете?     — Д-да, простите, — Зоя кивнула и постаралась улыбнуться, — просто задумалась.     Аркадий Захарович нахмурился и покачал головой.     — Мне еще немного, простите, что задерживаю, — она попробовала сделать улыбку немного более искренней. Аркадий Захарович вздохнул как будто осуждающе и снова оставил ее наедине с бумагами.     Зоя с силой потерла лицо руками. Анкета, надо сосредоточиться на ней.     Павел Геннадьевич Остроумов (1870 — 1942)     Родился в д. Александровка, Самарская губерния     С 1887 г. проживает в г.Москве, разнорабочий. С 1890 г. по 1917 г. работал на купца второй гильдии С.М.Солнцева. С 1917 года — сотрудник Государственного музея изобразительных искусств, сторож, разнорабочий.     Семейный статус: вдовец, дочь Марина Павловна Остроумова (1912 г.р.), учитель.     Пункт «Дополнительные характеристики» безмерно удивил Зою.     Владеет английским, французским языками, читает на латыни     Выходец д. Александровка Самарской губернии, который всю жизнь проработал, судя по всему, как разнорабочий, владеет иностранными языками не хуже выпускника гимназии?            В этот момент в комнату снова зашел Аркадий Захарович и начал приводить в порядок стопки с формулярами.     — Не правда ли, странно для крестьянина конца XIX века знать три иностранных языка? — Зоя заговорила с ним почти автоматически.            Аркадий Захарович приподнял брови.     — О чем вы?.. То есть… наверное, да, необычно. Но были и самородки.     — Да, но… — Зоя еще раз посмотрела на анкету перед собой, — разве не странно, что при этом эти самородки всю жизнь потом работали на низкоквалифицированной работе? Особенно после революции, когда можно было стать кем угодно…     Аркадий Захарович приблизился и посмотрел на раскрытое дело Павла Геннадьевича.     — Это и правда, пожалуй, любопытно. Но надо понимать контекст жизни человека… может быть, он и не хотел или не мог никак иначе распорядиться своими навыками?     — Может быть… — задумчиво протянула Зоя.     — Нашли что-то интересное?     — Еще несколько крошечных деталей, не больше, — она покачала головой, — например, у кого этот Павел Геннадьевич работал до революции, до того, как стать сторожем.     — И у кого же? — Аркадий Захарович присел на стул за соседний стол.     — У некоего купца второй гильдии Солнцева. Не слышала о таком, если честно.     Аркадий Захарович посмотрел на нее со странным прищуром.     — Как ваша работа? Заканчиваете? — он кивнул на бумаги.     — Да, боюсь, что больше ничего мне тут не найти, — Зоя как никогда чувствовала себя бесполезной. Лучше бы она просто села и перевела дневник, а не копалась в документах почти столетней давности, которые раз за разом не дают ей ничего, кроме пары новых имен.     — Я подумал, как мы могли бы использовать ту взятку, которую вы мне принесли, — начал Аркадий Захарович, и в глазах его появилась веселость, — я живу в двух домах отсюда. Вы не хотели бы… зайти на чай? Простите мне мое старческое ворчание, но вы выглядите не очень здоровой, и мне отчего-то кажется, что горячий напиток и сладкое могли бы немного вас взбодрить.     Зое стало очень неудобно. Уже второй день подряд не очень молодые мужчины то так, то этак стараются ее накормить. Вероятно, она и правда выглядит настолько жалко, что у окружающих появляется желание что-то для нее сделать.     Но все-таки Авенир Михайлович хоть и был ей незнаком, но в каком-то смысле был своим, входил в тот новый круг, частью которого она становилась… а вот Аркадий Захарович…ей инстинктивно не хотелось соглашаться, она боялась неловкости и еще чего-то, что пока не могла сама себе объяснить.     Аркадий Захарович истолковал ее смущение по-своему.     — Вы не бойтесь, у меня дома жена и должен пасынок прийти. Я не похищаю молодых дам, — он коротко рассмеялся, все его лицо зашевелилось от разрастающейся веселости.     Отказать было неудобно, и, помимо этого, Зоя чувствовала, что он приглашает как будто и не просто так. Может быть, он хочет ей о чем-то рассказать?.. И если она не согласится сейчас, то он никогда больше ей не откроется…     — Большое спасибо, — она покраснела, — мне очень неудобно, но если…     — Я буду рад.     — Спасибо, — повторила Зоя.     — Вот и отлично! — Аркадий Захарович встал.     Зоя отдала ему папку и перешла в предбанник с конторкой. Еще через десять минут, после того как Аркадий Захарович закрыл кабинет на ключ, они вместе вышли из архива.     Он повел ее к одной из хрущевок, которыми был застроен весь район. Они были чуть лучше, чем та, в которой жила Зоя — потолки повыше, материалы подороже, лестничные пролеты шире.     Аркадий Захарович открыл домофон ключом. Они вместе прошли на четвертый этаж, и всю дорогу мужчина, нисколько не запыхавшись от подъема, рассказывал, что раньше они жили в коммуналке в центре, но потом их расселили, и вот дали эту квартиру на окраине, которая близко к работе, и это удобно.     Квартира Аркадия Захаровича была как у всех: короткая темная прихожая, коридорчик на кухню и в санузел, в другую сторону — гостиная, через которую был проход в спальню.     Дверь в гостиную была открыта, и Зоя увидела набитые книжные шкафы, занимавшие большую часть помещения. Между ними притулился небольшой диванчик, над которым висел ковер.     Стоило им только зайти в квартиру, как послышался стук. К ним из спальни вышла полная женщина. Она двигалась тяжело, вразвалку, опиралась о трость, и после каждого шага ее охватывала одышка.     — Аркаша?.. — слабо позвала она, — у нас… г-гости?     — Паша, что ты встала! — вздохнул Аркадий Захарович, — отдыхай! Это моя коллега, мне надо показать ей пару бумаг Иванова, помнишь его?     Раздался булькающий смех.     — Как Антошу не помнить, хороший мальчик. Очень приятно познакомиться, Паулина Владимировна… — женщина проговорила это все на одном дыхании, а потом закашлялась и начала хватать ртом воздух.     — А это Зоя Александровна, будьте знакомы, — сказал Аркадий Захарович вместо Зои, — а ты и правда отдыхай, Миша должен скоро приехать.     — Ладно-ладно, — махнула свободной от трости рукой женщина, — ты прав, конечно, прав…     Она развернулась и похромала обратно в спальню. Зоя почувствовала жалость и к Аркадию Захаровичу, говорившем с супругой с видимой лаской и заботой, и к самой его супруге, которая, несмотря на явно плохое самочувствие, пыталась сохранять достойный внешний вид. Зоя успела разглядеть и платье в цветочек, и красивые домашние туфли, и причудливую цепочку желтого и серебряного металла, край которой был виден над высоким воротом одежды.     Аркадий Захарович отвел Зою на кухоньку и усадил за полукруглый стол у стены. На плите стоял большой чайник со свистком. Пока закипала вода, хозяин дома достал две чашки с блюдцами из тонкого фарфора и поставил их на стол.     — Паша любит фарфор Ленинградского завода, — зачем-то рассказал он, по привычке называя завод старым именем.     Зоя подумала, что стоило, наверное, все-таки купить ленинградский торт — тот вафельный, что она подарила, казался на столе каким-то мелким и незначительным. Аркадий Захарович вытащил к нему вазочку с печеньем и блюдечко с зефиром. Несмотря на домашнюю обстановку и гостеприимство, Зоя все еще чувствовала себя скованно.     — Вы уже изучили, чем занимался Антон Иванов? — спросил наконец Аркадий Захарович после того, как налил чая им обоим и сел напротив Зои.     — Да, — она кивнула, с радостью ухватившись за тему для разговора. — Немецким искусством…     — Верно. Но и не только им. В последние пару лет перед смертью он увлекся коллекционерами-купцами, но не теми, что обычно на слуху — Мамонтовы, Щукины, Морозовы, а второго эшелона. Этакими подражателями, теми, кто хотел не отставать от моды на искусство. Говорил, что там есть много интереснейших имен и любопытных приобретений.     — Тот купец Солнцев — из таких? — догадалась Зоя.     — Как я понимаю, да, — кивнул Аркадий Захарович, — Антон упоминал и о нем. Но… вы так и не рассказали мне, что именно вы ищете. Зачем вам подробности об этом Павле Геннадьевиче?     Зоя стушевалась. Она прекрасно понимала, что не может посвящать сотрудника архива в истинные причины своих изысканий, но и врать напрямую ей не хотелось, хотя бы потому, что хорошее отношение Аркадия Захаровича могло ей пригодиться.     — Это… своего рода подработка, — уклончиво сказала она, — меня попросили помочь в одном исследовании…     Аркадий Захарович рассмеялся своим обычным коротким смехом.     — Ладно-ладно, не буду заставлять вас врать. Но мне стало любопытно, почему же вас так заинтересовали работы Иванова.     — Вы много с ним общались? — спросила Зоя, обрадовавшись, что расспросы в ее сторону закончились.     — Вроде того, — кивнул мужчина, — он часто работал в архиве. Слово за слово… я помогал ему, чем мог. Не так и много сейчас настоящих, увлеченных делом исследователей. Своими последними наработками он со мной уже активно делился, мы часто разговаривали в неформальной обстановке, и тут, и у меня на даче…     Аркадий Захарович задумчиво хмыкнул каким-то своим мыслям.     — Поэтому да. Мне стало интересно, как же так вы вышли на этого Солнцева. Антон говорил про этого персонажа. У меня даже где-то были его записи о нем, он мне их оставлял читать, незадолго до гибели. Какие-то мысли, отрывки… Если хотите, я бы мог поискать их, они наверняка где-то на даче остались.     — Это было бы… очень здорово! — Зоя смущалась все больше, но благодарила искренне.     — Я думаю, он был бы доволен, если бы его работа кому-то пригодилась. Его семья далека от искусства, учеников он не оставил, поэтому приводить его заметки в надлежащий вид и издавать их некому.     — А вы… то есть… вы не знаете, у него не было врагов? — Зоя сама удивилась, что спросила это, а потом рассердилась на себя — совершенно не нужно было втягивать постороннего человека в темы, близкие к расследованию.     — Что? Враги? — удивился Аркадий Захарович, но прежде чем он продолжил, раздался тихий стук в дверь, а потом — шум ключей.     В квартиру зашел высокий мужчина среднего телосложения в джинсах и толстовке. В его руке был большой пластиковый пакет, который выглядел так, что вот-вот порвется.     — Ой, Аркадий Захарович, у вас гости, простите! — тут же стушевался он, стаскивая, нога об ногу, обувь.     — Ничего, Миша, ты проходи спокойно, — мужчина покачал головой.     — Сейчас-сейчас! Я тут продукты принес, сейчас положу, — мужчина прошел в кухоньку, где теперь совсем не осталось места, и начал суетливо загружать продукты в холодильник, — мать-то там чего? Все спит?     — Надеюсь. Лекарства я ей дал утром, ты, если что, спроси, пила ли она их днем.     — Конечно-конечно, — гость запихнул последнюю упаковку с цыплячьими ногами в морозилку и бочком ретировался с кухни.     — Пасынок мой, — Аркадий Захарович посмотрел ему в спину. — Мы-то с Пашей поженились в 1990-м, когда уже взрослыми людьми были. Мне к пятидесяти, ей чуть за пятьдесят. Да-да, меня очаровала женщина постарше, — в его глазах заиграли огоньки, — Мишка уже взрослый был, так что я совсем ему не отец. Он сам на севере работает, на вахте. Деньги хотя бы какие-то поднимает, там по нефти что-то, я не разбираюсь. Вся семья там, а в Москве он наездами, когда получается. Болеет вот мать, спина еле-еле работает, постоянно приходится обезболивающие пить… Но ничего, я за ней слежу, а Миша может спокойно работать и хоть как-то кормить и себя, и своих детей. Но как приезжает, вечно нам холодильник набивает, как будто мы и сами не можем!..     Он покачал головой, искренне досадуя на беспокойство пасынка.     — А вопрос у вас странный, Зоя Александровна. Какие враги могут быть у искусствоведа, который, кроме науки ничего и видеть не хочет?     — Не знаю, — она пожала плечами, лихорадочно думая о том, как же может уйти от неприятной темы, — просто… ну, такая внезапная смерть.     — Человек внезапно смертен, как мы помним от нашего классика, — вздохнул Аркадий Захарович, — какой тут криминал? Что-то с тормозами, что ли. Машину вовремя не проверял, денег вечно не было. Вот и вся история. Он и правда бессребреником был, только в последние годы что-то начал брать, какие-то подработки, чтобы деньги появились.     — Это какие? — не удержалась она от вопроса.     Аркадий Захарович задумался.     — Я плохо помню, что конкретно. Вроде как к нему обращались потомки тех коллекционеров, которые бежали после революции — чтобы он им помог понять, где сейчас вещи из коллекций… но, может, и как-то иначе. А это важно?     — Нет, просто интересно, — почти соврала Зоя.     — А вообще любопытно, что вы спросили, — Аркадий Захарович пригубил чай, а потом посмотрел невидящим взглядом в окно, — я тоже иногда, признаться, думаю — как же так, что Антона не стало, да и еще так рано. Но ведь никаких криминальных историй вокруг него не крутилось… а все же…     Он покрутил чашку в руках.     — Все же люди, одержимые искусством, готовы иногда пойти на все.     Его взгляд стал еще более задумчивым.     — Знаете, Зоя Александровна, а моя семья тоже некоторым образом была связана с художниками. Мой прадед был переводчиком, знал несколько европейских языков. И в конце XIX века его часто нанимали в качестве спутника богачи вроде вот этого Солнцева или кого побогаче. Он помогал им общаться с молодыми художниками, торговаться, заключать сделки… он, жаль, рано умер, почти сразу же, как родился мой дед, тот его и не знал толком, рассказать почти нечего. Но кое-что прадед все-таки оставил.     Глаза Аркадия Захаровича стали грустными.     — Однажды мой прадед помог одному начинающему художнику добиться внимания одного небедного российского купца… взамен этот художник подарил прадеду набросок: простенькая картинка, пейзаж, ничего эдакого…     Мужчина вздохнул.     — Художника этого звали Анри Матисс, и он и вправду тогда был никому не нужен, и рисунок действительно никакой — и не узнать, что Матисс, ничего от его манеры. Но подпись он свою оставил, да. Эта работа стала нашей семейной реликвией. Мы никому не говорили, что это Матисс — боялись кражи… Я родился и вырос с этой картиной, хранил ее секрет — такая вот была наша тайна. А потом…     Аркадий Захарович взял паузу.     — Был год… я уже не помню какой точно. Середина семидесятых. Мать все-таки проболталась, случайно, своей очень-очень близкой подруге. Та занимала в то время какую-то хорошую должность при одном из московских заводов, была дамой культурной, искусством не просто увлекалась — она была помешана на нем. Она начала умолять мать отдать ей картину. Взамен она предложила не что-то там: первые места в очереди на машину, а еще место в гаражном и дачном кооперативах. Она была непростой женщиной, очень непростой, с отличными связями.     — И ваши родители?..     — Согласились, верно. Все материальные блага за одну картину. Сами они никогда бы себе такое не выбили. Так что да… люди совершают много интересных поступков ради своей страсти. Нашей семье это оказалось на руку, и теперь у меня есть хорошая дача.     В голосе Аркадия Захаровича не было никакой радости.     — А что с той картиной? — С картиной... Меня водили к этой тетке домой, смотреть, как хорошо та в интерьере смотрится. Мама, помню, тогда с нее брала обещание, что мы можем приходить, «навещать» Матисса в любое время. Но буквально через пару лет эта дама смогла эмигрировать в Израиль и умудрилась провезти пару картин с собой, в том числе и нашего — хотя уже не нашего — Матисса. А дальше, насколько я знаю, она продала его какому-то частному коллекционеру. Ее страсть к картинам прошла, и она переключилась тогда на книги. Где наш Матисс сейчас — мне неведомо. Сама эта дама уже давно умерла, то ли от старости, от ли от инсульта, то ли от своей бесконечной хитрости.     — Не очень веселая история, — Зоя опустила глаза в озерко черного чая в своей чашке.     — Не очень, — задумчиво вторил ей Аркадий Захарович, — но повторюсь, довольно типичная. Что в конце XIX века, когда мой прадед переводил для тогдашних нуворишей, что в 1920-1930-е, когда европейские коллекционеры обкрадывали нашу страну, что сейчас — страсть человека к обладанию чем-то, тем более чем-то уникальным, способна сподвигнуть его на самые разные поступки. Вы спрашиваете, были ли у Иванова враги? А ведь, и вправду, и он мог быть замешан в чем-то, о чем не распространялся. Поэтому… я не знаю. Но, наверное, хотел бы знать.     Он смотрел теперь прямо на Зою, цепко, пронизывающе, и она подумала, что вот-вот и он начнет новые расспросы. Но Аркадий Захарович лишь еще раз вздохнул.     — Простите мне эти побочные истории. Они имеют, на самом деле, мало отношения к вопросу вашего исследования…     — А мне как раз кажется, что много! — поспешила возразить она.     — …но я просто хотел узнать вас получше. Стариковская подозрительность. Если вам интересно, то я мог бы, как уже говорил, поискать записи Антона у себя на даче, там должно быть что-то и про этого Солнцева.     — Это было бы правда здорово, — кивнула Зоя.     — Отлично! — Аркадий Захарович улыбнулся в бороду, — вы ведь еще приедете в архив?     — Конечно. Я буду продолжать искать… разное, — уверила она. Надо было еще как следует подумать, в каком направлении продолжать поиски, но она не сомневалась, что увидит Аркадия Захаровича не раз и не два.     — Вот и славно. А теперь давайте просто попьем чай, а вы расскажете мне немного про то, где вы учились.

***

    Зоя провела в гостях у Аркадия Захаровича еще около сорока минут. Сначала она рассказала о том, как училась языкам, о фарси, о своих путешествиях в Иран. Потом Аркадий Захарович поделился своими воспоминаниями об учебе в историко-архивном институте, о том, как всегда увлекала его работа с документами, с подлинными памятниками эпохи. Первое стеснение Зои прошло. Говорить о науке ей было легко и интересно.            Супруга и пасынок Аркадия Захаровича так к ним и не вышли. Зоя, после второго раунда чая, подумала, что засиживаться уже неприлично, попрощалась и ушла.     Голова была набита новой информацией, а внутри все гудело от эмоций. Тягучая тоска от утренней сцены с Витей смешивалась со странной виной из-за того, что ее поиски как будто бесплодны. Грустная история про семейную реликвию Аркадия Захаровича переплеталась с тихой жалостью к его больной жене и к той скромной обстановке, в которой они живут. Непонятные не-криминальные смерти гудели фоном — подозрительно, все это подозрительно!     Она едва не пропустила входящий звонок. Увидев, что это был Рома, она остановилась, почти у самого метро, и думала еще несколько мгновений отвечать или нет.     Звонок сбросился. Зоя выдохнула с облегчением. Но Рома тут же перезвонил.     Она набралась решимости и приняла звонок.     — Здравствуй, котик, — голос Ромы немного дрожал. Зоя не слышала его таким до этого.     — Привет, — как можно спокойнее ответила она.     — Как ты? Где ты?     Она ответила, что у архива.     — Слушай, может быть, мы встретимся? — все тем же нерешительным тоном спросил он, — то есть… пожалуйста. Поговорим. Прошу тебя.       Телефон дрогнул в ее руке. Видеть Рому у нее не было почти никаких сил, но отказать ему, когда он разговаривает так…     — Да, хорошо, — на выдохе сказала она.     Через полчаса она уже была на Страстном бульваре. Она заметила Рому еще издалека: красивый и теплый, как поздний май, он улыбнулся ей, но и в его улыбке было много странной тоски.     Они прошлись вдоль бульвара, плечом к плечу, а потом сели на скамейку. Разговор не клеился. Рома постоянно говорил и что-то спрашивал, а Зое было сложно отвечать не односложно.     Она бы и хотела говорить с ним иначе, но как будто физически не могла. Словно что-то завязалось внутри в тяжелый, крепкий узел, который не позволял ей вести себя с ним как раньше.     Рома замолчал и посмотрел на нее долгим, тяжелым взглядом.     — Котик, я понимаю… — вдруг сказал он совсем беззащитно, — сейчас все как-то… сложно.     Зоя сглотнула, а сердце скрипнуло страхом перед тем, что дальше будет сцена.     Рома вздохнул и откинулся на скамейке, устремляя взгляд в небо.     — Я и сам… я понимаю… я и сам в полном раздрае.     — В раздрае? — словно эхо переспросила она.            — Полном, — он взъерошил свои волосы, — все это… вся стажировка… знаешь, как будто все решили за нас. Но при этом я не могу сказать, что не рад этому, потому что… ну, не решись оно все так, я не знаю, чем бы сейчас занимался. Но все равно… оно давит. Как будто вот эта поездка — она растаскивает нас в разные стороны, понимаешь?     Зоя кивнула, но, по правде говоря, смысл его слов ускользал от нее, как будто она слушала его лишь половиной своего сознания.     Рома придвинулся к Зое ближе и пугливо протянул свою руку к ее ладони.     — Знаешь, — тихо сказал он, — я и не знаю, что было бы, если бы тебя не было рядом. Ты как будто… как будто ты то, что помогает мне оставаться собой. Не забывать о том, что на самом деле главное. Не стажировка, не учеба, не работа… ты. И я понимаю, что сейчас страшно. Мне вот страшно… мы уедем, у нас будет другая жизнь. Но мы привыкнем, и все станет хорошо. Просто потерпеть… просто… сохранить друг друга. Сохранить нас. Понимаешь?     — Да, — глухо ответила Зоя.     И в его глазах было столько тепла и обожания, столько надежды и искреннего страха, беспокойства и мольбы, что чувство вины схватило ее за горло так прочно, что вопрос был — как же снова начать дышать.     Она виновата, кругом, всегда, повсюду виновата.     Как бы хотелось враз — и чтобы это чувство ушло. Чтобы ее кто-нибудь наказал как следует, правильно, и тогда она станет свободной от этого всего… потому что Рома ни в чем не провинился. Потому что он нуждается в ней… а она…     Рома с осторожностью сплел их пальцы. Она не сопротивлялась. У нее просто не было на это сил.     — Родители будут рады видеть тебя, — сказал он ей на ухо, — они любят, когда ты у нас остаешься.     И Зоя дала увести себя со скамейки, усадить в метро. Оказалось, что родителей дома нет, и до их прихода еще целый час. Зоя не знала, было ли это известно заранее или нет.     Рома предложил немного вина, и она согласилась. Алкоголь ударил в голову слишком быстро — сказалась бессонная ночь, переживания и полный событий день.            Они сидели в комнате Ромы, она на стуле, он на кровати. Потом Рома встал, поставил бокал на письменный стол и потянул Зою к себе. Она почувствовала, словно все ее тело сковала странная судорога. Рома начал целовать ее: в губы, в шею, и Зоя отвечала, но словно и не она вовсе, словно она была где-то вовне, а тело двигалось само, без ее на то полной воли.     Только в момент, когда они уже были в постели, когда он расстегнут и стянут с нее платье и белье, она осознала себя всю и отвернулась от Ромы, встав на колени. Все стало слишком ярким, слишком явным. Наверное, ей надо было остановить его, но Зоя боялась, что он рассердится, что начнет спрашивать, расстроится… и она просто решила позволить всему случиться.     Но видеть его она не могла. Дала ему сделать то, что он хотел, но просто была не в силах смотреть при этом ему в лицо. Ей казалось, что она изменяет одновременно и Роме, и тому другому, не такому худому и легкому, такому, который наверняка ощущался бы совсем иначе.     Потом она перевернулась на спину, и Рома потянулся к ней, не желая оставлять ее без внимания, но Зоя покачала головой и выдавила из себя, что все хорошо. Во взгляде Ромы появилось что-то неуловимо настороженное, но ей уже было все равно. Зоя заставила себя провести рукой по его волосам, словно она его гладила. Тихо сказала, что ей надо отлучится на минуту. Выскользнула из постели, на ходу натягивая белье и платье, и ушла в ванную, прихватив из коридора свой рюкзак.     В большой, светлой и красивой ванной она прежде всего бросилась к раковине. Вытащила из рюкзака пачку противозачаточных, которые пила регулярно вот уже пару лет, и с каким-то звериным остервенением выдавила нужную таблетку, закидывая в рот. Набрала в ладонь из-под крана водопроводную воду и запила, ощущая специфический привкус во рту.     Зою вдруг замутило, и ноги перестали слушаться. Она опустилась на пол и прижалась лбом к холодному краю ванной. Стало полегче. Взглядом она проверила, что заперлась — от этого появилось ощущение отгороженности и безопасности.     Как бы хотелось… да, как бы хотелось, чтобы все они разом просто исчезли: Рома, мама, Испания, все стажировки на свете, тетя Валя и просто вся до основания жизнь, которую она считала своей. Вот бы ей быть сиротой казанской, пойти по дороге утром одной, чтобы никому она и даром была не нужна, чтобы все забыли о ней, чтобы она просто пришла утром на порог монастыря, а там ей улыбнулся бы отец Николай, и она поднялась бы в агентство, а там Тимур и Софья, и она бы с ними поздоровалась. А за ширмой был бы Витя, и она бы подошла к нему, и сказала:     — Витенька, это я. Забери меня себе, пожалуйста, и никогда никому не отдавай…     И он бы точно так сделал: обнял бы ее сильными руками, прижал к себе, и она бы спряталась и никогда больше ничего в жизни не решала.     Острый край ванной врезался в кожу, и Зоя распахнула глаза, возвращаясь из фантазии и понимая, что почти задремала.     А могло быть и так.     Она бы встала сейчас, подошла к Роме и сказала бы ему: «Прости, Рома, я очень тебя любила, но теперь не люблю».     А потом она бы пришла к Вите и сказала бы: «Знаешь, да, я встречалась с другим, но мы расстались. А я чувствую, что между нами что-то есть. Давай попробуем быть вместе?».     Какой это был бы прекрасный план! Какой решительной она была бы, и как гордилась бы собой…     …но ведь… у нее совсем не было сил быть решительной. Все в ней буксовало, все в ней кричало неуверенностью — и Зоя бы точно не сказала, в чем она была не уверена.     Жизнь требовала от нее риска. Требовала отказаться от очевидного плана, который был подготовлен для нее другими людьми — плана проверенного, одобренного и комфортного, обещающего ей понятную и обеспеченную жизнь на долгие годы вперед.     В ней жил какой-то почти животный страх, как будто она стоит на пороге жизни и смерти. На распутье, где она не знает, где сложит голову, а где обретет счастье.     Мир, жизнь — были страшными, и Зое казалось, что она маленькая и жалкая девочка, которая пытается бросить вызов огнедышащему дракону, имя которому судьба.     Ей нужны были на это силы, а их не было. И неоткуда было их взять. Она только и умела, видимо, что плыть туда, куда ведет поток. Подставляться под ласки, которые она не хочет, давать выбирать за себя… потому что она именно это и заслужила.     В дверь раздался деликатный стук.     Зоя дернулась и поняла, что опять почти заснула, обняв себя и свернувшись в комочек на полу ванной.     Ей однозначно становилось хуже от присутствия Ромы. У нее однозначно не было сил решать сейчас, что с этим делать. И то, что она оставила фотографию на телефоне, может быть, она сделала не случайно. Ей нужно время. Ей нужна гарантия, что она причинит близким как можно меньше боли. Она как минимум не имеет права рвать с Ромой сейчас — потому что она пока не придумала, как же не разбить ему сердце… и еще бал, где они должны выступать вместе… И она… Она не имеет права приближаться к Вите, пока не поймет точно, что именно хочет.     Никакого права…     Стучал, конечно, Рома. Он уже начал беспокоиться. Зоя вышла к нему. Ей удалось сохранить спокойное лицо, и остаток вечера прошел хорошо — за теплым ужином с его родителями, за непринужденными разговорами, в которых ей не надо было принимать слишком большого участия.     И ночевать она осталась у Ромы — легла рядом с ним, и почти тут же заснула, чтобы утром проснуться по его будильнику и отправиться на кухню готовить завтрак. Несколько легких прикосновений, от которых она не отстранилась — а в остальном Рома держался как будто немного на расстоянии, но при этом улыбался, шутил и был, по всей видимости, рад, что она осталась до утра. Он попытался расспросить про работу, но она снова обтекаемо рассказала, что делает перевод на заказ, вот и все.     В квартире у Ромы у нее всегда был сменный комплект одежды, поэтому сразу от него она смогла поехать в агентство. И чем ближе она подъезжала к нужной станции, тем больше свободы она ощущала. От метро она уже почти бежала.     И во дворе ей и правда повстречался отец Николай — он улыбнулся ей самой теплой своей улыбкой, и Зоя ответила тем же.     А, стоило ей только зайти в их кабинет, как в ее плечо вцепились острые ногти — Софья накинулась на нее, нависая и не давая прохода.     — Вот ты где! — воскликнула она, — вот ты-то мне и нужна!      — Зоя! — послышался бодрящий, словно бьющее через шторы солнце, голос Тимура. Он вынырнул из-за ширмы с дымящейся кружкой в руках.     — Пока она тебя не украла, дай кое-что покажу! — он схватил Зою за локоть и повел за собой, в комнату для совещаний. Софья, закатив глаза, пошла за ними.     А там, в этой комнате, Зоя увидела Витю. Он что-то прилаживал к стене напротив стола…     Не что-то. Большую пробковую доску с открывающимися створками — как раз последнюю из них он вешал в тот момент, когда они зашли.     — Не знаю даже, почему мы раньше этого не сделали! — воскликнул Тимур за спиной Зои.     — Потому что мы не долбанное детективное агентство? — буркнула Софья, которая встала около Зои.            — Юридически — очень даже оно… — протянул Витя, пригляделся к результату своей работы и кивнул, — готово!     А потом он бросил один короткий взгляд на Зою, в котором было все: и отгороженность от нее, но и вместе с этим — мягкость и осторожная, отстраненная, ни о чем не просящая нежность.     …да, она не имеет пока на него права.     Но…     Она быстро оглядела помещение, и к острой горечи примешалось что-то другое, какое-то совсем еще зыбкое чувство опоры.     Пускай и временно, но у нее, кажется, всё же появился дом.