Часть 22

Зои целый день сама следила за обжигом. Вечером они чернили керамику. Она с важным видом профессионала засыпала большой чан опилками. Гриммель железными щипцами доставал из горячей печи раскалённую керамику. Её творения светились мягким красным светом, словно были сделаны из самого солнца. Обычно к этому времени наступала ночь, и их занятие превращалось в магическое таинство. Изделия забрасывали в чан с опилками и плотно закрывали крышкой. Воздух наполнял обманчивый запах копченостей. Когда те остывали, их начищали щёткой в тазу, смывая золу. Изделия приобретали чёрный цвет, а если их залощить чем-нибудь гладким, то становились блестящими как холеные бока драконов. Это было их общее дело и одним из немногих занятий, приносивших Гриммелю удовлетворение. Видеть, как легко ей всё дается, как быстро она учится. Хотелось посмотреть, что из неё вырастет. Останется ли она такой? Какой — путь изберёт для себя? К ночи все были без сил. Спать в этот день легли поздно. Мальчишки уснули, как только головы коснулись подушки. Зои долго ёрзала, но, в конце концов, казалось, тоже уснула. Гриммель мечтал провалиться в сон, но уснуть не получалось. К концу дня всё беспощадно болело. — Ну и денёк выдался... — Забияке тоже не спалось, видя, как Гриммель делает вид, что всё в порядке, хотя было слишком очевидно, что это не так. В конце концов, он с трудом поднялся, нашарил спрятанную железную баночку и достал из нее крошечный коричневый шарик млечного сока снотворного цветка. — Всё настолько плохо? — Забияка села на кровати, привычно подобрав ноги под себя. За всё время она ничуть не изменилась. — Не то чтобы... Но хотелось бы уснуть сегодня. Проходя мимо кровати Зои, он заметил сложенный листок, край которого выглядывал из-под её подушки. — Ты никогда не задумывалась, где она пропадает целыми днями? — он слегка склонил голову на бок, заинтригованный тем, что же она может прятать? — Не слишком. Она такая же странная, как и ты. Вы оба тут белые вороны. Ни с кем не общается. Странно, что у неё до сих пор нет здесь близких друзей, как и у тебя, хотя она могла бы быть хорошим другом. — Ну, что же здесь странного? Если ты говоришь, что мы белые вороны... И я же общаюсь с твоим братом. — Да что ты? А он знает об этом? — она скептически приподняла бровь. — Надеюсь, что нет, — он широко улыбнулся, представляя, что было бы, считай Задирака его своим другом. Всё это время он не сводил глаз с уголка бумаги, спрятанной под подушкой. Терзания не продлились долго — с одной стороны, это нарушение личных границ, которые его дочь рьяно охраняет. С другой, это возможность узнать о ней больше, чем она позволяет. А вдруг, другой такой возможности больше не выпадет? Что же она может прятать? Он чувствовал себя подлым воришкой, потихоньку вытягивая сложенный листок бумаги. Всё это время он искоса поглядывал на нее. Не хотелось быть пойманным с поличным. — Она тебя убьёт, ты же знаешь. Не делай этого. — Я должен знать, что происходит. Если она не говорит сама, это единственный способ всё выяснить. Как думаешь, что там? — Я не хочу в этом участвовать. Она может быть очень неприятной, когда начинает умничать, а если начнёт меня отчитывать... Боги спасите меня от этого. Наконец он вытянул во много раз сложенный листок и, воровато оглядываясь, подошёл к Забияке. Усевшись рядом, он осторожно развернул предательски шуршащую бумагу. — Хм... — он расправил лист, разглядывая детали. — Теперь понятно, где она пропадает. Надо же... довольно точно и всё ровно в полудне ходьбы отсюда, чтобы успеть вернуться к ужину. Вот же сообразительная. — Ладно, умеете же вы заинтриговать, что там? — наконец она не выдержала и заглянула ему через плечо, — Но если что, это ты всё затеял, оправдываться будешь сам. Увидев тщательно скрываемый секрет их дочери, глаза её заискрились живым интересом. — Когда ты этому её научил? О, я знаю, вон Два брата, а эта бухта Ветренная, где я тебя нашла, — она водила пальцем по листку, отыскивая знакомые очертания этой половины острова. А вот мыс драконья голова.... — Ну... Это не моя заслуга. Я учил немного ориентироваться... Определять стороны света... Но не более того. Здесь же целая карта. А эти её пометки с рисунками. Удивительно, что она сама смогла такое сделать. Тут отмечены все тропинки. Карта почти закончена. Поражает, насколько она смышлёная, если смогла в одиночку сделать такое? — Ну...она же, вся в тебя, — Забияка улыбнулась и положила голову ему на плечо. От неё не скрылось, что этот незатейливый комплимент достиг своей цели. Его настроение заметно улучшилось. Стоило слегка “почесать за ушком" его норовистое эго, и можно было плести из него верёвки разной степени сложности. Гриммель распираемый чувством гордости, осторожно, стараясь не сильно шуршать, сложил листок в том же порядке, соответствуя заломам бумаги, которые заложила хозяйка этого рукотворного произведения картографии. Он поднялся и, стараясь не сильно хромать, отправился завершать своё преступление против частной собственности. — И всё же, как так получилось что они настолько разные? Мальчишки... это же просто маленькие чертята. Что бы я ни делал, они не слушаются. Бесятся и шкодят, они же всё это делают со зла. Все эти их бесконечные выходки Он уже вернул листок на место, как неожиданно прозвучавший ответ заставил его вздрогнуть и отдернуть руку с такой быстротой, словно её только что могли оттяпать. — Не со зла, а на зло, — на него пристально смотрели пытливые, светло-серые глаза Зои, в них не было и капли сна. — Что? Ты чего не спишь. — Как можно позволить себе крепко спать в доме, где не уважают личные границы. Гриммель почувствовал себя мальчишкой, застуканным за воровством, но быстро взял себя в руки. — Ну, знаете ли, юная леди. Если бы вы не заставляли меня нервничать, пропадая днями напролёт неизвестно где, мне бы не пришлось этого делать. — Возможно, достаточно было прямо спросить об этом, а не шариться у меня под подушкой, подло дожидаясь пока я засну. Забияка едва сдерживала смех. Она сидела прикрывая рот рукой и изо всех сил пыталась сохранять самообладание. На языке вертелась фраза: Я же тебе говорила, сам виноват, наслаждайся заслуженным порицанием. — И возвращаясь к моим братьям, — Зои выдержала небольшую паузу, чтобы придать вес своим словам, — скажи мне, чем они отличаются от смертохватов? Гриммель вспомнил их неуёмный нрав, вечные поиски возможностей обойти его запреты и прочие выходки. — Да, пожалуй, ничем. К чему ты клонишь? — К тому, что если между ними нет разницы, почему ты используешь разные методы? Ты учитываешь интересы драконов, следишь, чтобы их потребности были соблюдены, и совершенно игнорируешь интересы братьев. Просто запрещая им что-то, не предлагая ничего взамен? — И что ты предлагаешь? — Гриммель был совершенно сбит с толку. Он ещё не отошёл от шока, что его так позорно поймали за его маленьким преступлением. Так ещё и подвергали критике его педагогические способности. Видя, что до отца туго доходит, Зои тяжело вздохнула, словно её утомляло, что приходится объяснять очевидные вещи, и продолжила. — Раз им так нравится гонять животных, попроси у маминого брата цыплят и поручи им заботу о них. Пусть попробуют себя в этом. Это их многому научит. И направит энергию на что-то полезное. Наконец до него дошло, и как он сам до такого не догадался? — Хм, неплохо. Может, и правда стоит попробовать. В конце концов, цыплята всё равно и так дохнут. Им не помешает больше ценить жизни других. И где ты была раньше? Почему раньше не подсказала? — Я слишком уважаю тебя, чтобы допустить мысль, что ты делал из них этих чудовищ ненамеренно, — она отвернулась на бок, показывая этим, что разговор окончен. — Нет, ты это слышала? — обратился он к Забияке. — Как она это делает? Сказала, что уважает, и при этом заставила почувствовать себя пристыженным мальчишкой. Забияка сидела скрестив ноги и ехидно посмеивалась. — Она тебя умыла, поверить не могу. Умыла. А я говорила: не связывайся с ней. — Вас, я вижу, это очень забавляет. Вот она благодарность. Что ж, я учту это. В этот раз ему не хотелось спорить, хотелось забыться сном как минимум до утра. И он удовлетворился лишь заброшенной на будущее угрозой. Самообладание наконец покинуло его. Добравшись до кровати, он повалился без сил и закрыл глаза. Он уже не слышал, что ему ответили, точнее не хотел понимать и отвечать тоже. Вернулись мрачные мысли, которые часто терзали его. — Не обижайся, ты же знаешь, что я люблю тебя, — Забияка потрясла его за плечо. Ей хотелось снова поднять ему настроение. Он уже проваливался в сон, лекарство сделало свое дело, боль начала отступать, тревожность тоже перестала терзать его. Гриммель был уже между сном и явью, когда слова Забияки догнали его. И он ответил. Он никогда бы не сказал то, что держал в самой глубине своих мыслей. Но сейчас умиротворение и усталость развязали ему язык. — А я ненавижу, ненавижу этот проклятый остров. Я не создан для тяжёлой физической работы. А здесь нет другой. Без дела я тоже не могу, но применять меня так — это всё равно что заколачивать гвозди микроскопом. – Микро... чем? — Забияку застало врасплох его неожиданное признание, теперь ей хотелось дослушать до конца. Раз уж сегодня был вечер откровений. Он редко делился тем, что у него на душе, только когда прижмёшь к стенке. Но она вроде сейчас этого не делала. — Какая разница, — в голосе его тонкой стрункой зазвенела тоска. — Вот такой парадокс: без тебя невыносимо, да и с тобой тоже. Мне недостаточно иметь любящего хозяина, у меня была своя жизнь, а теперь нет, вот и всё. — Значит, всё это время ты так думал? — впервые Забияка была серьёзной, но он ничего не ответил, глаза его были закрыты все время — скорее всего он уже спал. Она сидела всё так же, поджав под себя ноги, теперь ей казалось, что она видит то, что так упорно не хотела замечать всё это время. Хотелось обидеться, но предложи он ей тогда остаться с ним, разве она бы осталась? С чужими людьми в чужом для неё мире. Она никогда не думала об этом. А он, дурак, пошёл за ней. Даже зная, как тяжело давался ему морской переход. Ей так хотелось заполучить его, что она совсем не думала об этом. Казалось очевидным, что он должен быть на седьмом небе от счастья. Возможно так и было, пока как обычно всё не разбилось о быт. Было странное ощущение, как будто отрубил голову петуху, он побежал без бошки, стало жалко его, но уже ничего не поделать.