Часть 29

Счастье — жить в гармонии с самим собой, с миром. Как у Христа за пазухой, говорят в таком случае. Ты еще подумать не успел, а всё уже сложилось, да так складно, что дай тебе все инструменты в руки, лучше бы и не сделал. Но, что если сбился с предназначенного тебе пути? Запутался? Ничего не ладится и на душе гаденько? Возможно, для кого-то и очевидно, но ты не можешь понять, что не так? Или как вернуть мир на душе, если утратил всякую надежду? Есть средство успокоить разум искусственно, в обход работы над собой и совета доброго друга. Вот только за всё приходится расплачиваться, у всего есть цена. Искусственное счастье уводит от настоящего, поэтому пьянство — грех, и не подобает доброму человеку обращаться к нему. Но пьянство — это регулярное злоупотребление, а вот если иногда? В научных интересах? Чтобы понять всех тех грешников, отдавших за это душу. Гриммель сорвал сургучную печать и, провозившись некоторое время, откупорил бутылку из темного стекла. В ноздри ударил терпкий, горьковато-сладкий запах. Он пролил немного содержимого на камни. Всё вокруг было серым: береговая галька, море, соединявшееся на горизонте с таким же серым небом. Янтарная жидкость, пролившаяся из узкого горлышка, была похоже на жидкое солнце среди этого однообразия и пахла так терпко и сладко. Гриммель давно не прикасался к алкоголю. Проблем с самомнением у него не было, и тяги интересоваться развлечением для слабых духом тоже не наблюдалось. Он знал, что среди простых людей алкоголь высоко ценится, настолько, что может быть использован в качестве валюты. Всем хочется стать счастливым, не прилагая усилий. Купить свою порцию счастья на вечер. Сидел, раскачивая бутылку в руках, чувствуя как содержимое плещется внутри, звонко ударяясь о стенки сосуда, пытаясь вернуть утраченный баланс, и не решался причаститься к запретному. Назад дороги уже не будет, он признается в своей слабости и малодушии. Но что поделать, если это так? Сейчас он слаб и малодушен, и он сделал первый глоток. Жгучая жидкость обожгла горло, в груди разлилось приятное тепло. Такое бывает, если тебя обнял кто-то очень тебе дорогой. Только это ощущение не бывает таким физическим. Это тепло греет только тело и не касается души, на ней всё так же темно, и первые нотки диссонанса начинают звучать, раздражая всё естество. Заставляя прекратить это или никогда не останавливаться. Сделав первый глоток ощутил непреодолимую жажду и залпом осушил треть содержимого. В голову тут-же ударило. Если бы только это помогло унять тревожность, постоянное чувство страха — прежде незнакомых и в которых он живет так долго. И оно помогло. Знал что на время, но сейчас это было неважно. Мысли замедлились, словно завязнув. Расслабленность превратилась в глупое чувство безразличия. Он сам во всём виноват. Слишком многое позволял. Мог бы нести свет просвещения, но миссионерская служба его не привлекала. Он был охотником и ценил свободу действий превыше всего. Викинги жили по совести и были ничем не хуже истинных христиан. Никто не пытался казаться лучше, чем он есть. Это невольно вызывало уважение. На острове ей было безопасно, и несмотря на все его предостережения, неудивительно, что Зои и слушать ничего не хочет. Мысли в голове стали односложными и почти затихли. Крупная морось превратилась в слабый дождь. Драконам не нравилось мокнуть, они подошли узнать, почему хозяин сидит как истукан, не идёт в укрытие, промок сам и не думает о них. Учуяв резкий, неприятный запах и ненавистный предмет в руках хозяина, драконы ощетинились. Зрачки их сузились, пасти оскалились, и с тихим рычанием они стали обходить его, низко пригибая головы к земле, они сужали круг, осторожно приближаясь. Хозяин слаб и больше им не указ, он ничего не замечает. Резкий запах, исходящий от него, будил неприятные воспоминания. Арбалет, который так и лежал неподалёку, уловил нарастающее напряжение. Он поднялся, вклинился между драконами и хозяином, загородив его собой. Самый дерзкий из стаи посмотрел на него в упор. Арбалет не отвёл глаз, он ответил на дерзость таким же упрямым взглядом, оскалился и предостерегающе зарычал. Переглядки не продлились долго, выскочка сдался, пренебрежительно фыркнув, и отошёл. Остальные последовали его примеру. Мокнуть всё равно не хотелось, и вереница самовольно поплелась домой. Арбалет зевнул и последовал за стаей. Если хозяин хочет тут изображать тысячелетний валун, это его дело. Не было никакой нужды мокнуть. И ждать, когда эта вонючая жидкость окончательно завладеет его разумом. Море сделалось матовым от мелких капель. Стебли травы издавали тихое шуршание, под легким дуновением теплого ветра. Намокшая челка прилипла, со лба и носа капали крупные капли, прозрачные как стекляшки. Гриммель промок, но шевелиться не хотелось. В голове появилась приятная пустота и долгожданная тишина. Только шум дождя, шелест травы и волны, мерно накатывающие на берег, словно его и нет больше. Так было до него и будет после. Он не предпринял никаких попыток скорректировать поведение драконов, всё случилось, как он и предполагал. Только Арбалет его удивил. Если с остальными всё было понятно, то этот проявил те чувства, которые Гриммель не мог ожидать от дракона. Остальные твари всё ещё ждут. Не зря он никогда не терял бдительности. Правда сейчас у него с собой ничего не было, кроме ножа. Так себе противостояние. Пора было возвращаться. Несмотря на критичность ситуации, мысли вязли в голове, теперь страх за собственную жизнь не пугал его, как раньше. Мокрая одежда неприятно липла к телу. Перебравшись через скалистую преграду, разделявшую пляж на две неравные части, он направился к дому. Движения давались ему не так ловко, как обычно. Хотя голова казалась ясной, только заторможенной. Он не стал расставаться с бутылкой: там всё ещё оставалось чуть меньше половины. Проходя мимо пирса, Гриммель остановился. Лодки были на берегу, значит все вернулись. Стало любопытно. Сработает ли зелье храбрости? Он шагнул на деревянный помост и не испытал ничего. Все чувства молчали, они увязали, так и не сумев разогнаться, теряли свою силу. Пройдя немного и не почувствовав привычного ужаса, дошёл до самого конца. Страх не вернулся. Усевшись на самом краю, Гриммель свесил ноги вниз и посмотрел на воду. Глубина в этом месте была метра четыре. Море казалось притихшим и безмятежным. — Ты всегда такое, — заговорил он со стихией. — Безразличное к чужим страданьям. Что бы ни произошло. Нажрешься и улыбаешься. Ни по кому не будешь тосковать. Он поднялся и встал на самом краю. Что–то непреодолимое потянуло его на глубину. Гриммель с любопытством склонил голову на бок. Что это? Почему так хочется шагнуть в пустоту? Он шутливо занес ногу над краем платформы, дразня неожиданное чувство, как сзади раздался знакомый голос. — Па-а? Что ты здесь делаешь? От неожиданности он вздрогнул и обернулся. Настил был мокрым и скользким от дождя, координация подвела, неловко взмахнув руками в неудачной попытке зацепиться за воздух, Гриммель рухнул в воду. Зои подбежала к краю, в ужасе вглядываясь в сомкнувшуюся над своей жертвой воду, по поверхности расходились неровные круги. В воде отражалось серое небо и капли дождя создавали мелкую рябь, совершенно ничего нельзя было разглядеть. "Боже, она убила его, убила", прозвучало у неё в голове. За всю жизнь Зои никогда не видела, чтобы он заходил в воду дальше чем по шею и это было в критический момент. Когда он считал что нужно вытаскивать их из воды, а они с братьями удирали от него. Её раздражало, как он боялся за них, когда все купались в море. Никто не был настолько строг, как он. Позже, она поняла, что он просто боится глубины. Она не была уверенна, умеет ли он вообще плавать? Вот теперь, из-за неё он утонет. На пляже никого больше не было, звать на помощь было бесполезно. Она перебежала с одной стороны на другую отчаянно всматриваясь в поверхность воды. "Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Только бы он выплыл. Боженька, обещаю, я буду всегда его слушаться и не буду дерзить, что угодно только бы он не утонул". Наконец, ему удалось вынырнуть, жадно хватая воздух. Вода заливала глаза, было трудно разобраться, в какой стороне берег. — Папа, папа, ты как? Что мне сделать? Кое-как ему удалось стряхнуть воду и разглядеть над собой перепуганное лицо Зои. Ей показалось, что он сошёл с ума, потому что, он рассмеялся, нахлебался воды и закашлялся. Когда с трудом смог откашляться, попросил ничего не делать. Только перестать смешить его, иначе он точно утонет. Когда он доплыл до берега, вышел оттуда совсем другой, чем-то очень расстроенный. К нему тут же подбежала насмерть перепуганная дочка. — Как ты? Что случилось? — Она утонула, – с нескрываемой тоской Гриммель смотрел на море, туда, откуда он грохнулся в воду. — Кто она? Когда? Он удивлённо посмотрел на неё. — Бутылка. Разве ты не видела? Она была у меня в руках. — Что?! Бутылка? Ты нормальный вообще? — Кажется, впервые за долгое время, нормальный... Нормальность — слишком относительная вещь. Для местных — я всегда ненормальный. А для меня — вы ненормальные. Кроме мамы, — он немного помолчал и улыбнулся, — она ненормальная для всех. Так что, смотря относительно чего смотреть. — С тобой и правда что-то не так. Говоришь какую-то ерунду. Пошли скорее домой, мама во всём разберётся. Она потащила его за рукав. Гриммель послушно, как мул, двинулся следом, покачиваясь и спотыкаясь. Кое-как взобравшись по крутому берегу, он пошёл по самому краю, расставив руки в сторону, как канатоходец. Из-под ног посыпались камешки, они летели вниз с мелодичным перестукиванием, встречаясь с препятствиями. Некоторым из них удавалось долететь до воды и звонко плюхнуться. Шорох осыпающихся камней подхватывало эхо. — Да что ты творишь!? — Зои приложила все силы, чтобы оттащить его от края. — Не волнуйся, мне совсем не страшно. Чего ты всполошилась? — Зато мне страшно! Так же убиться можно! Это совсем не смешно! — Да что ты? — Гриммель лукаво посмотрел на неё. — Ты просто зануда и ничего не понимаешь в веселье.