Парадокс белого медведя

Небо за начищенными до блеска стёклами клиники отяжелело: тёмное, глухое, без горизонта. Тучи не плыли, а давили, собираясь в тяжёлые складки, словно ткань старого стёганого одеяла. Их цвет был неоднородным, в нём тлела глубина бури: где-то он уходил в густой, почти чёрный индиго, а местами переливался пепельным, будто под тонкой плёнкой льда. Оттенок не просто обещал дождь, он говорил о чём-то древнем и тяжёлом, что всегда приходит без предупреждения. Это был цвет глаз Синнера, учуявшего возможность загнать свою жертву в угол и там препарировать. Одри моргнула, вновь недовольная собой. Абсолютно каждый её день теперь сочился мрачным ожиданием неизбежного краха, и тяжесть эта неразрывно была связана с именем психотерапевта: ему удалось забраться в её мозг и прочно засесть там, подобно гвоздю. Как девушка не билась, он словно тень следовал за каждой мыслью, становясь её исходом. Сейчас, наблюдая, как назревает за окном буря, Одри невольно вспомнила его тяжёлый, насмешливый взгляд, полный мрачного удовольствия. Она вздрогнула, отгоняя его образ подальше, но было поздно. Малек в своём чёртовом кожаном кресле уже сидел перед ней, глядя снизу вверх. Он вновь медленно ослаблял галстук, и этот жест, почти ленивый, обладал какой-то естественной, присущей только ему интимностью, словно они не в кабинете врача, а в спальне, где каждый поворот запястья имел вес. И даже в этом его движении сквозил контроль, требующий, принуждающий подчиниться. Сопротивление бесполезно, моя драгоценная. Так к чему все эти твои демонстрации силы? Они бессмысленны, хоть и очаровательны. Синнер никогда не называл её «драгоценной», и вряд ли бы назвал, но почему-то мозг упрямо достраивал образ мужчины, по кирпичику собирая его в одно целое. И это низкое «драгоценная», это нахальное «моя» — самое естественное, что могло быть им сказано. Одри не хотела думать об этом манипуляторе в таком ключе, она вообще не хотела о нём думать, но Малек змеем заползал в её сознание, отравляя. Теперь каждую ночь вместо привычных кошмаров Одри преследовал его образ, и девушка уже не была уверена, какая из двух зол меньшая. Профессор крепко держал её за горло и, казалось, для этого ему вовсе не нужно находиться с ней в одной комнате. Его фантомное присутствие практически ощущалось кожей. Дверь в ординаторскую хлопнула, впуская внутрь старшую медсестру, и Одри мелко вздрогнула, испуганная шумом. — Хэнсон. Бездельничаешь?! Голос Стивенс всегда звучал так, будто она командует ротой новобранцев, а не следит за психически нестабильными людьми. В ней было что-то от медсестры Рэтчед, только без ледяного спокойствия — скорее с тревожной, но упрямой истерикой на дне голоса, которую она научилась подавлять годами практики. — Посетитель к Мору. Ты единственная без срочных поручений — проводи, — она махнула рукой в сторону планшета, не снижая темпа. — Спецдопуск. Без лишних вопросов. Одри молча кивнула, хотя внутри всё сжалось. — И не смотри так, будто тебя в петлю послали. Там человек, а не демон. Хотя, зная Мора… — она хмыкнула себе под нос, исчезая за дверью, оставив после себя запах антисептика и раздражения. Проводить посетителя в палату к Филиппу Мору — задача из тех, что, как правило, приносят только два ощущения: тревогу и странное любопытство. Особенно если учесть, что к нему вообще кто-то пришел. Мужчину обвинили в убийстве с сатанинским уклоном, но суд постановил, что подозреваемый не в себе и его временно направили в «Гудлам» до выяснения обстоятельств. С тех пор ни единого желающего увидеть это тощее лицо с корягой носа не оказалось. Один взгляд на его тощую, жилистую фигуру вызывал внутри смотрящего дрожь. В узких коридорах персонал трепался, что на ухо ему нашептывает сам дьявол. — Ну, Хэнсон, соберись, — девушка решительно одернула край медицинской рубашки. — Не сожрёт же он тебя, в самом деле. Прозвучало не убедительно, но решив, что дольше тянуть нельзя, она порывисто вышла из ординаторской. Сквозь витражные окна холла падал синий свет — не от ламп, от бури, что продолжала своё наступление, нагнетая атмосферу. Гром ударил слишком близко, так, что стены тонко вздрогнули, будто здание ожило и попыталось сделать вдох. В приемной было безлюдно. Тихо жужжали мониторы рабочих компьютеров, и макушки пчёлок-трудяг на ресепшене склонялись над клавиатурой. У стойки возвышалась высокая фигура, затянутая в чёрное. Шаг замедлился, словно тело опередило мозг в понимании. Синнер неторопливо обернулся на звук, безупречно собранный: прямая спина, одна рука в кармане брюк, в другой — кожаная папка. Казалось, он только что вышел с конференции, а не пришёл к одному из самых жутких чудовищ этого места. Малек будто не принадлежал этому миру. На фоне бледных стен, чёрных кресел и картин с тестами Роршеха он казался слишком реальным, слишком цельным, как персонаж, случайно попавший в чужой сон. Словно всё вокруг лишь нелепая декорация, муляж и только он один здесь настоящий. Синнер приподнял брови, изображая удивление на лице, и Одри готова была под присягой свидетельствовать, что эта эмоция наиграна. Пальцы сильнее стиснули планшет. Помяни черта, как говорится. — Мистер Синнер, за мной, пожалуйста, — дежурно проговорила она и, не дожидаясь ответа, сразу же направилась прочь от него по коридору. Оставалось надеяться, что ей удастся избежать очередного тестирования конструкции на прочность. Интересно, какую реакцию он ожидал от неё получить? Растерянность, раздражение, сожаление? Какой эмоциональный отклик, психотерапевт желает разложить по полочкам, разобрать, запомнить на этот раз? Ведь ты так любишь смотреть, как человек теряет равновесие. Правда? Хотел загнать под протекторы своих ботинок? Как же, милый, держи карман шире. Она ускорилась, не желая оказаться с ним плечом к плечу, но Малек ищейкой шёл по следам, бесшумно, как её собственная тень. От тяжёлого взгляда ломило затылок, но Одри неслась, не оборачиваясь: хоть все глаза просмотри — пусть оставит свои игры клиентам или глупым студенткам. Впереди, как спасение, замаячила дверь, у которой их уже поджидали санитары. — Привет, мальчики, — мило улыбнулась она, и получила в ответ такие же широкие белозубые улыбки. У Мора, как всегда, была повышенная степень сопровождения: два санитара — один с ключ-картой, второй с тревожной кнопкой в кармане. Всё по протоколу. Взгляд профессора стал ощутимым и острым, словно холодный стилет скользнул по её скуле, угрожая рассечь тонкую кожу. Одри не повернула головы, продолжая улыбаться смуглому кареглазому медбрату. Кажется, его звали Джон. Он всегда растягивал губы в улыбке, стоило им пересечься в коридоре, пару раз желал ей хорошей смены. Они почти не разговаривали, но его интерес считывался сразу. Славный парень. Без тараканов в голове, без скелетов в шкафу — и уж точно у него на стене не висел Сатурн, жрущий мужское тело. — Привет, пташка, — голос Джона был так же приятен, как и его вид. — Привела к нашему самому любимому пациенту посетителя? Одри не успела ответить, только распахнула губы, вдохнув воздух. — У древних славян птица была проводником в Навь. — Ровный голос профессора мгновенно стёр с лиц санитаров улыбки. — Они лучше всех чувствовали, кто из живых уже одной ногой по ту сторону. Джон медленно обернулся, и выражение его лица стало настороженно вежливым, слишком вежливым. Игнорировать присутствие Синнера больше не получалось, и Одри повернула к нему голову. Малек смотрел на её коллегу не моргая, колючим, цепким, сдержанно-презрительным взглядом. Удивительно, как после такого никто не свалился замертво? Всё в профессоре, от небрежно спрятанных в карманах ладоней до складок рубашки, не просто кричало — вопило о его непоколебимой самоуверенности. Похоже, Синнеру было плевать, что Джон под два метра ростом и ширина его плеч необъятна, плевать, что такие простые парни не занимаются словоблудием и не вплетают в речь тонкие отсылки на мифологию и искусство. Они бьют двойкой сразу в челюсть, либо лупят плашмя наотмашь. Несмотря на это казалось, что психотерапевт единственный, кто чувствует себя здесь как дома. — Как знать? — добавил он спустя паузу, аккуратно, словно расставлял слова пинцетом. — Может, пташка здесь по вашу душу? Его губы растянулись шире — улыбка человека, знающего слишком много и не считающего нужным скрывать это. Он откровенно наслаждался произведенным эффектом, нахально рассматривая вытянувшееся от удивления лицо санитара: Джон искал такой же колкий ответ, но не находил. Одри сильнее стиснула зубы, стараясь удержать рвущиеся наружу слова. Не вестись, не поддаваться, не вступать в контакт. Хватит, она уже сыта этим человеком по горло. Не хватало ещё снова стать втянутой в эти игры. Сандал и роза неожиданно нежно коснулись лица вместе с лёгким движением воздуха, и она с недоумением проводила взглядом фигуру профессора. Он просто прошёл мимо, словно Одри была элементом декора: табуретом или забытой посреди коридора тележкой уборщицы. Этот запах преследовал её в душе, в кофейне, на шумной, пыльной улице, в любимом кресле. И сейчас — такой явный, теплый, почти развязный, как чужое прикосновение, задержавшееся дольше дозволенного. Малек замер у двери в палату, держась за металлическую ручку. Лёгкий наклон головы, синеватый грозовой отсвет, выхвативший острые линии профиля. — Можете не сопровождать меня, мальчики. И прежде, чем кто-то из них успел среагировать, в тишине раздался тихий писк отпертой двери. У Синнера был персональный ключ-пропуск от палаты Мора. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком, отрезав его от мира; зеленая лампочка тут же потухала, оповещая всех присутствующих в коридоре, что дверь заблокирована изнутри и никто из них попасть туда не сможет при всём их непомерном желании. — Гандон какой-то. — Напарник Джона не скупился на выражения, задумчиво почёсывая затылок. — И откуда только у него пропуск с внутренней блокировкой? Одри криво улыбнулась, стараясь унять внутреннюю… дрожь? Трепет? Малек Синнер только что вошёл в палату к социально опасному пациенту, отказавшись от сопровождения санитаров, словно это был Диснейленд. Даже с тем учётом, что Синнер совершенно точно явился сюда, чтобы оказать Мору помощь и смягчить его приговор в суде, не являлось гарантией его безопасности. Психотерапевт мог войти туда с самонадеянной ухмылкой, а вот выйти с выколотым глазом или разбитым в костяное крошево носом. Каждый в «Гудлам» знал, про вырванное у молодого санитара ухо. Воспоминания о том случае запустили дрожь по коже: в ней что-то сломалось в тот день. Не резко, не с грохотом, как бывает в кино, а медленно, глухо, будто внутри, глубоко, кто-то сорвал последний предохранитель. Макс был новеньким. Слишком громким, слишком добрым, слишком уверенным в том, что знает, как правильно. Вошёл в палату один, с видом человека, у которого даже черти ходят по струнке. Мор, как всегда, стоял посреди комнаты, босиком, с опущенными руками и чем-то нечеловечески-тихим во взгляде. Одри устало смотрела в монитор: дежурная смена, ночь. В какой-то момент её окатило разрядом тока, ещё до того, как это случилось. Инстинкт. Тонкая дрожь на затылке. Всё произошло слишком быстро. Мор не просто шагнул вперёд, материализовался рядом с парнем, одним быстрым, точным движением впился в ушной хрящ. Макс не кричал и не отбивался. Просто стоял, истекая алой кровью, слишком яркой для палаты, в которой всё выстирано, вылизано, стерильно до тошноты. Время застыло, позволяя моменту достичь апогея трагизма. А потом… Красная кнопка, вдавленная до упора её ледяной ладонью, охрана, фиксаторы, шприцы. Одри стояла и смотрела на Мора в камеру: на его губы, измазанные красным, на эту улыбку — не безумную, нет. Удовлетворенную. Спокойную. Как будто всё наконец встало на свои места. Смотрела, пока не поняла, что он глядит на неё в ответ: таращится своими рыбьими, неподвижными глазами прямо в камеру. И теперь Малек Синнер, словно намеренно пренебрегая всеми правилами, вошёл туда один. Гром разорвал небо, как финальный аккорд «Лакримозы» — тяжело, с надрывом, будто сама ткань мира треснула по шву. И тут же разверзся ливень: долгожданный, неотвратимый. По коже рассыпались мелкие искры тока. Небо, наконец, разрыдалось, словно оплакивало кого-то в стенах клиники.

***

Минуты, кажется, тянулись вечность. Монитор компьютера терпеливо ждал, мигая чёрточкой посреди недописанной строки — электронный журнал наблюдений, пожалуй, был самым нелюбимым её занятием. Одри смотрела в окно, теряясь взглядом в бегущих дорожках дождя. Монотонный шум напоминал шёпот голосов за тонкой перегородкой; глухой, настойчивый, будто кто-то упорно пытался рассказать нечто важное, но слова расплывались, оставляя только ощущение тревожной неразгаданности. Её мысли то растворялись в этом набате, то набирали темп, несясь вперед с такой скоростью, что ни одну из них поймать за хвост не удавалось. Одри любила дождь. Тогда, в детстве, эта грохочущая прелюдия, эта тьма, это электричество, накачивающее собой воздух, запах озона и пыли, это буйство ветра, сгибающего кроны деревьев вызывали в ней искренний восторг. И когда тяжёлые тёплые капли падали ей на щёки, высокий лоб, касались кромки губ, Одри закрывала глаза, позволяя небу смыть с неё осуждающие, недовольные взгляды взрослых, словно дождь становился щитом, временным покровом, где можно было исчезнуть, стать каплей среди капель. В те минуты мир переставал быть угрожающим, он просто шумел, жил, дышал вместе с ней. И даже гром больше не звучал грозно. Мать говорила: дождь — это слёзы ангелов, оплакивающих души грешников. — Не спрашивай, о ком плачет ангел, он плачет о каждом из нас… Спустя столько лет она помнила эти её слова, полные нежности и печали. Каждую грозу, каждый ливень, они резонировали внутри неё так сильно, что кости начинали болеть. — Как много наивной поэзии в одной фразе… — тихо ударил голос за спиной, низкий и ровный, как басовая струна, едва тронутая пальцами. — Ангелы не плачут, им плевать. Одри вздрогнула, но оборачиваться не спешила: за шумом стихии она не уловила, как тихо хлопнула дверь ординаторской, нарушив её молчаливое одиночество. Пространство вокруг, подчиняясь воле вошедшего, вмиг напиталось тёмным цветом, обступило её плотнее, прижалось ближе, словно в попытке раздавить или обнять. Отвечать не хотелось. Черт, да она вообще не собиралась больше вступать с ним в контакт, но у судьбы, похоже были на этот счет другие планы. — Вы ошиблись дверью. Выход из здания в другой стороне, — холодно произнесла она, надеясь, что он просто молча согласится с ней и уберется восвояси. — Увы, но никакая пташка в этот раз не прилетела указать мне путь. Как жаль, что у вас нет встроенного навигатора. Хотя, с вашим самомнением он бы всё равно вел исключительно к зеркалу. Но она промолчала, заставив себя неспешно закрыть рабочие вкладки, погасить монитор — точно так же, как делала это в конце каждого дежурства. Приказала себе игнорировать его присутствие, позволяя лишь мысленные, сочащиеся сарказмом ответы. Продолжала выполнять рутинные, до автоматизма заученные действия, слыша, как за её спиной тихо шуршит одежда, как глухо стучит каблук его начищенных, безусловно дорогих ботинок, как медленно подкрадывается к ней запах его духов… Она развернулась так резко, что собранные в хвост волосы едва не хлестнули по щеке. В незримом, но ощутимом присутствии Малека таилась опасность, словно он набросит на её шею удавку из собственного галстука, начнет затягивать петлю, с удовольствием наблюдая, как она медленно опускается ниже и ниже, не в силах сопротивляться, пока не окажется где-то на уровне пряжки его ремня. Холод глаз обжёг кожу, девушка отшатнулась, осознавая, что едва не уткнулась носом в широкую грудь мужчины. Винного цвета галстук издевательски замаячил прямо перед лицом, и Одри неожиданно ясно ощутила, как его ткань касается шеи. Ладонь закололо от желания растереть кожу, уничтожить это фантомное ощущение. И когда только он оказался так близко? Девушка вжалась поясницей в край рабочего стола, растерянно мечась взглядом по сторонам. Она готова была глядеть куда угодно, лишь бы не перед собой. — Вы нарушаете личные границы, профессор, — слова каплями цедились сквозь плотно стиснутые зубы. Не нужно было смотреть на него, чтобы увидеть, как изламываются в издевательской усмешке губы, как приподнимается идеальной формы бровь, выражая немой вопрос. — Вы первая их нарушили. Голос, на фоне нарастающего грохота бури, был тих, но она слышала каждое сказанное им слово так отчетливо, словно Синнер шептал ей на ухо. — Это служебное помещение. — Одри упрямо смотрела в окно, жалея, что не может перестать дышать. Запах его духов уже забрался в неё, пропитывая изнутри ядом. Такая вопиющая близость парализовала, не давая мыслить ясно. Она с ужасом ощущала, как сердце предательски-часто долбит о рёбра, заглушая даже шум дождя. Туман медленно поглощал её, лишая воли; от Синнера несло какой-то дьявольской, подчиняющей силой, и это ужасно бесило. Малек без стыда прошёлся по ней взглядом, будто оценка её нарядов стала для него привычным делом, почти обязанностью. — Вам идёт медицинский костюм. Щёки вспыхнули, и она яростно вскинула голову, готовая впиться ногтями ему в глаза, выцарапывая их. Он встретил её взгляд — полный возмущения — спокойно; просто смотрел сверху вниз с нескрываемым интересом, развязно, как на свою собственность. Широкие ладони прятались в карманах брюк, кожаная папка была плотно прижата к бедру, и всё в этой расслабленной позе кричало о полном контроле над ситуацией. — Какая наглость! — Одри почти шипела, зло всматриваясь в его неидеальные черты. — Вы просто сволочь, профессор. — Раздражение, — начал он медленно, будто размышлял вслух, — это всегда слишком бурная реакция на простое отторжение. Вы называете меня сволочью, почти дрожите от ярости… А всё это требует энергии. Чрезмерной вовлечённости. Как же он был хорош и как же ясно осознавал это. Его чувство превосходства едва ли не хлестало наотмашь. Он наслаждался собой, её положением, излишней близостью, грубым нарушением границ. Получал удовольствие от эффекта, который производил на людей — на неё — его мягкий, обволакивающий, как дым, голос. Одри прекрасно понимала, к чему он клонит. Всё, как у дядюшки Фрейда, сводилось к простому физическому влечению — так банально, что уже набило оскомину. Малек Синнер однозначно пользовался популярностью у противоположного пола. Нужно было быть слепой или совсем глупой, чтобы не понять этого. Его вязкая харизма зацепила даже Рут, в которой сексуальности всегда было как у скамьи в молельне. Для постороннего глаза перемены были едва заметны, но Одри знала её слишком хорошо, чтобы не заметить подмену. Раньше подруга никогда не пользовалась косметикой, чтобы подчеркнуть красоту, никогда не носила туфель на тонком каблуке и юбок длиной выше колена. Да, Рут по-прежнему оставалась в рамках своей неизменной чопорности, не решаясь позволить себе что-то излишне смелое и броское, но даже эти, казалось бы, невинные детали буквально кричали о желании обратить на себя внимание профессора. И она говорила о Синнере так часто, что Одри всерьёз начала разрабатывать план: сначала придушить Рут, потом — профессора. А затем, со спокойной душой постучаться к соседке по лестничной клетке Фелонии, которая, к счастью, работала в полиции и наверняка понимала, что такое аффект. Конечно, психотерапевт прекрасно понимал, каким влиянием обладает. Во многом, похоже, это наделяло его властью — он умел предсказывать поведение людей вокруг, просчитывать наперед их ходы, предугадывать реакции. Одри готова была поспорить, что именно так судебный психотерапевт вытаскивал своих клиентов: оказывал давление на присяжных, манипулируя их эмоциями, подтасовывая факты таким образом, что картинка складывалась для обвиняемого выгодная. Осознание толкнуло ее вперед. Под громкие протестующие вопли внутреннего голоса, Одри вцепилась пальцами в идеально завязанный галстук, натягивая его, как поводок. Мир вокруг прекратил своё существование, сжавшись до одной маленькой точки в пространстве, где Синнер, не ожидавший такого, послушно подался к ней, тяжело упираясь ладонями в край стола, по обе стороны: тормозил сближение, чтобы не вжаться в неё вплотную. С грохотом рухнула на пол зажатая его рукой папка с документами.  Это была не Одри Хэнсон, а нечто тёмное, спрятанное глубоко внутри, альтер эго — да как не назови, оно откликалось на его зов точно древнее чудовище на крик девственной жертвы. Девушка вернула ему усмешку, упиваясь плещущим в голубых глазах удивлением. — Я не испытываю к вам, — выдохнула она в чужие губы, не разрывая зрительный контакт, понижая голос до интимного, доверительного шёпота — ровным счетом ничего. Ни ненависти, ни раздражения, ни желания, ни даже жалости. Хотя… Синнер совладал с собой слишком быстро. Растерянность в его взгляде сменилась внимательными прищуром, руки напряглись, сильнее впиваясь в край столешницы. Он сдерживал эмоции, которые ей никак не удавалось считать. Одри продолжила, стискивая в ответ его дорогущий галстук сильнее.  — … последнее явно не помешало бы. Ведь только глубоко несчастный и одинокий человек, погрязший в унынии и скуке, станет растрачивать свою жизнь, свой потенциал на бессмысленные манипуляции окружающими.  Если бы она встала на носочки, то смогла коснуться губами его губ, и мысль эта долбилась о стенки черепа, как запертая в банке бабочка. Синнер впервые с их первой встречи молчал, сжимая зубы, отчего под кожей перекатывались желваки. Шум дождя исчез, и нечему больше было вытащить её обратно в реальность из этого ледяного омута. Тело знобило, трясло от едва сдерживаемого предвкушения. Дурной знак. Нужно было быть полной дурой, чтобы снова позволить втянуть себя в это.  Ну все, Одри, хватит с него… с тебя.  Она разжала пальцы, и крейсером шагнула вперёд, плечом готовая пробивать себе путь, но Синнер отступил на удивление быстро, позволяя ей улизнуть из кольца его рук. Не давая времени опомниться, она двинулась к выходу, попутно снимая с вешалки джинсовку.  — Ах да, профессор, — бросила девушка через плечо. — Не приближайтесь ко мне больше.  Одри не видела, но чувствовала, что он так и остался стоять к ней спиной.  Раз уж её батискаф шёл на дно, почему бы не помочь ему погружаться быстрее?

***

Одри проснулась поздно и унизительно-мокрой, с тяжёлым, пульсирующим напряжением в районе клитора. Ночь выдалась сложной, полной самокопаний и самоанализа. Уснуть удалось только под утро, и, видит Господь, лучше бы она не спала вовсе. Девушка давно привыкла к ночным кошмарам — они тянулись из детства, но в этот раз к ней пришел совсем не отец, и вместо липкого ужаса она получила головную боль вперемешку с неудовлетворенностью. Тело, в отличие от мозга, упорно требовало своё, низ живота сводило и выкручивало от желания прикосновений. Одри давно перестала себе врать, поэтому прекрасно понимала, что её тело хочет профессора. Это физиология. Чистая химия. Оно реагировало быстрее, чем сознание успевало вмешаться. Мозг выделял дофамин, адреналин тонко пульсировал в венах. Сердце учащало ритм лишь потому, что эволюция научила тело распознавать силу, уверенность, феромоны. Его присутствие активировало что-то древнее и нецивилизованное, почти животное. Стоило пойти в душ и смыть с себя это желание, но времени до начала дополнительных занятий оставалось все меньше, поэтому заменив желанную разрядку порцией кофе, девушка поспешно выскочила из дома. Лондон продолжал хмуриться, наседая на шпили зданий серыми тучами. Первые капли упали, когда она подходила к станции метро. Глухие, крупные, они врезались в асфальт с той настойчивостью, которая не оставляет надежды на лёгкий ливень. Через минуту дождь хлынул, как прорвавшаяся плотина. Зонт, конечно же, остался висеть в коридоре бесполезной декорацией, и ей больше ничего не оставалось, кроме как вымокнуть до того, как жерло метро укроет её от непогоды. Джинсы сразу же облепили ноги, волосы потяжелели и прилипли к шее: вода стекала по позвоночнику, просачиваясь под ткань, заставляя дёргаться от резких всплесков холода. Дискомфорт принес притуплённое облегчение, как будто дождь, без предупреждения вторгшийся в её утро, отвлёк тело от других, более запутанных ощущений. Физиология обрела иной характер, холодный, разреженный. Но, тем не менее, не отпустила. Колледж встретил её знакомым запахом. Воздух был сухим, тёплым и пах чем-то академически строгим — как будто бумага, кофе и амбиции давно нашли здесь общий язык. В пустых коридорах встречались еще редкие студенты: должники или отличники, как она, предпочитающие посещение факультативов нормальному отдыху. Обычно Одри без проблем закрывала пропуски дополнительными курсами уже после экзаменов: они были для студентов не обязательны, но проводились учебными заведениями регулярно. Времени до начала курса по психологии субъективной реальности оставалось не много, и она, попутно выжимая вымокшие волосы, заспешила по коридору. — Мисс… — из-за поворота показалась женщина лет пятидесяти в идеально сидящем пиджаке и тонких очках. Лицо показалось отдаленно-знакомым, хотя Одри не смогла сразу вспомнить, где она могла её видеть. — Хэнсон, — хмуро закончила за женщину Одри, уже не ожидая ничего хорошего. — Мисс Хэнсон, вы в гуманитарный корпус? Вопрос больше походил на утверждение, но девушка вежливо кивнула, содрогаясь под тяжестью напитавшего влагу кардигана. — Отлично. Будьте любезны… — Женщина уже доставала из папки конверт, перевязанный тонкой тесьмой. — Передайте, пожалуйста, в кабинет 3.21. Это важно, но я уже должна быть в другом месте. Одри едва успела кивнуть, как та с неожиданным для ее возраста проворством, стуча каблуками, двинулась дальше по коридору.  — Я вам не сова, — пробормотала себе под нос девушка, рассматривая полученный конверт. Он был плотный, увесистый, напичканный каким-то документами. Одри зажала его между локтём и грудью, стараясь не уронить. Влажная ткань кофты холодила запястья. Девушка поднялась по лестнице, уже не надеясь успеть к началу лекции вовремя, и свернула в левое крыло. Тут было тише. Глуше. И почему-то темнее. Коридор перед третьим кабинетом словно хранил собственный микроклимат. За дверью располагалась кафедра судебной психиатрии: рабочие столы сотрудников пустовали, мониторы были безжизненны, что говорило о приближающемся лете и отдыхе. Потревоженный застоявшийся воздух всколыхнулся, не желая пропускать нарушительницу спокойствия.  На двери 3.21 висела латунная табличка с выгравированным на ней «Профессор Малек Синнер». Захотелось рассмеяться. Громко, запрокинув голову, как хохочут на Лысой горе ведьмы. Жизнь, кажется, продолжала ставить на ней эксперименты в поисках той грани, что приведет в палату психиатрической клиники. По соседству к Мору.  Одри тяжело вздохнула, прикидывая, что делать дальше. Можно было, например, постучать в дверь и убежать, оставив на полу конверт. Жаль, что ей не пять лет и глупые решения принимать уже не солидно. Поэтому она порывисто ударила костяшками о дверь, отгоняя желание развернуться и уйти. Стук прозвучал в окружающей тишине неожиданно громко, но лаконичного «Войдите» за ним не последовало. Девушка нахмурилась, проверяя, не заперта ли дверь. Та поддалась с лёгким щелчком и едва слышным поскрипыванием, как будто колебалась, стоит ли впускать её. Одри осторожно просунулась внутрь, будто входила не в кабинет преподавателя, а в чужую гостиную. Внутри было странно темно — плотные шторы наполовину заслоняли окна, и свет пробивался внутрь тусклой полосой, делящей пространство на две части. Комната оказалась неожиданно просторной, не типичной для преподавательской обители: высокие стеллажи, громоздкий письменный стол и массивное кресло у окна. На столе высились аккуратные стопки книг, несколько ручек и прочей канцелярской дребедени в органайзере, документы, чашка со следами кофе, словно владелец кабинета только что встал и вышел за дверь, оставив после себя шлейф сваренных зёрен и духов.  Комнату постепенно наполнял свежий запах дождя, и девушка поежилась. Её уютный теплый кардиган, отяжелевший от дождя, теперь заставляя отчаянно мёрзнуть.  Крадучись, словно вор, Одри приблизилась к столу. Оставить конверт и уйти, напомнила она себе. Не смотреть по сторонам, не анализировать его личность сквозь призму обставленного кабинета… Она аккуратно положила конверт на край и осталась стоять: взгляд начал цепляться за предметы, изучая все вокруг, как изучает место преступления криминалист. Ей была совершенно не интересна его личность. Сложная, манящая, окутанная дымкой мрачной тайны — всё, что так любят современные девушки. Ей было глубоко безразлично, что там за трагедия, сотворившая из него хладнокровного учёного, препарирующего человеческие эмоции. Рядом с распахнутым ноутбуком стояла бронзовая фигура: обнажённая женская спина, вытянутая в изгибе почти невозможной грации, словно движение замерло в точке предельной чувственности. Плавные линии тела, изогнутая шея, пальцы, касающиеся чего-то невидимого. В основании лежал тяжёлый мрамор, чёрный, с прожилками, отполированный до блеска. По нему стекала бледная дорожка света, отражаясь в гранях, словно фигура жила своей, отдельной жизнью. Статуэтка не была предметом высокого искусства, скорее личного эстетического культа, таящего в себе что-то интимное, слишком вычурное для университетского кабинета. Такой декор — выбор человека, привыкшего не отказывать себе в роскоши, и Одри, не удержавшись, закатила глаза, потому что даже в стенах колледжа профессор не изменял своей экстравагантной натуре. В середине лежала раскрытая официального вида папка, вывалившая свои внутренности. Это было досье пациента с прикрепленным фото, и с блеклой фотокарточки на неё смотрели выпуклые глаза Мора. Едва осознав, что делает, девушка коснулась пальцами первого листа пододвигая его ближе, скользнула наискось по ровным стокам: возраст, пол… Стандартная информация, всё самое интересное было спрятано дальше. Внутри тяжело заворочалось любопытство. Филипп Мор был страшной загадкой клиники, практически призраком, ужастиком, которым пугали всех новеньких, и желание узнать, что же такого там нарыл Синнер, росло с каждой секундой. Одри тревожно бросила взгляд на дверь, опасаясь, что та вот-вот распахнется, и профессор застанет её прямо здесь, поймает с поличным. Вслушалась, пытаясь распознать звуки снаружи, но единственное, что она смогла уловить — лишь шум дождя за окном и собственное сбивчивое дыхание. Что-то тёмное внутри вновь зашевелилось, подталкивая вернуться к листам, углубиться в чтение, но синий корешок одинокой зачётной книжки сбил весь настрой. Она замерла, глядя то на дело Мора, то на книжку, будто пытаясь на глаз измерить вес искушения. Каковы шансы, что книжка принадлежала именно ей? Сделать выбор девушка не успела. Голоса за дверью раздались внезапно, тихие, смеющиеся. Она заметалась, отскакивая от стола, не зная, куда себя деть? Бежать к двери поздно, прятаться в шкафу или под столом — глупо. Штора. Тяжёлая, тёмная, спадающая до пола. Она не задумываясь рванулась туда под грохот сердца, бьющегося так сильно, что в груди тут же начало ныть. Холодные пальцы вцепились в ткань, и через секунду она уже стояла за ней, затаив дыхание, слыша, как дверь отворяется с мягким скрипом. — У тебя какой-то фетиш на драму, Синнер. Темнота, шторы... — раздался женский голос. — Психолог ты или театрал? Чёрт, нетнетнет. Только не это. Одри прижала ладонь ко рту, вцепилась зубами в палец, пытаясь унять дрожь. Надо же было так вляпаться! — Иногда разницы нет, — она уловила в интонации ту самую полуулыбку, коварный излом губ, за которым неизбежно следует обезоруживающая вибрация в голосе. — Театр работает с иллюзией. Я — с её последствиями. Смешок. Звук каблуков. Пауза.  Господи, если ты меня слышишь, пожалуйста…. Одри закрыла глаза, сильнее вгрызаясь в пульсирующую болью фалангу.  — Я думала мы будем трахаться, а не играть в психоаналитическую сессию, — промурлыкала девица.  Как изящно. Господи, помилуй. Я усвоила урок, честно. — Только с теми, кто улыбается слишком широко и надевает парфюм, как броню, — голос его стал ниже и глубже, от такой интонации пуговицы на блузке должны были расстёгиваться сами.  Звуки за шторой не оставляли простора для воображения, и та, единственно-возможная картина, несмотря на все усилия, возникла перед глазами.  Девушка явно опустилась перед ним на колени, лязгнула пряжка ремня. Оставалось лишь помолиться, чтобы у профессора внезапно случилось мужское бессилье, и ей не пришлось становиться невольной свидетельницей их акта любви, полного влажных звуков и пошлых вздохов.  «Отче наш…» Пусть… что? У него не встанет? Или жаждущую секса девицу, к её большому разочарованию, встретит короткий отросток, служивший причиной всей этой его тяги к доминированию и доказательству собственного превосходства? Не зря же говорят, что мужчины с маленьким членом чаще всего компенсируют это свое «несовершенство» большими тачками, дорогими часами или раздутым самомнением?  Но что-то подсказывало — чуда не будет, и у Синнера в штанах все в полном порядке. Серьезно? О чем она только думает? Удивительно, что её до сих пор не поразила молния в назидание за упоминание имени Господа в сочетании с похабными мыслями. Сейчас Одри была совершенно не против стать кучкой пепла.  Девица Синнера что-то продолжала говорить, но слов уже было не разобрать. Кровь шумела в ушах, текстура ткани плыла перед глазами, смазываясь в единое пятно, тело будто нарочно обостряло восприятие: каждый звук, каждый вздох за пределами шторы становился не просто слышимым — ощутимым. Ночью, во сне, все было так же. Он глядел на неё сверху вниз, ухмыляясь, держа пальцами подбородок, не позволяя отвернуться или опустить голову, заставляя смотреть в глаза, пока длинные пальцы тянули вниз «собачку», медленно, с упоением, вызывая внутри позорный трепет предвкушения. Тело тут же отозвалось на воспоминание жаром, захотелось плотнее сдвинуть ноги, вжаться в стену, слившись с её шершавой поверхностью. Гадство. Нужно было всё же снять это идиотское напряжение в душе. Глядишь, и не попала бы в такое положение. — …но Малек!  Возмущение девицы резануло по перепонкам, отчего Одри распахнула глаза, выныривая из своего сна обратно в комнату.  — В другой раз, Мишель.  Непреклонный, даже жёсткий ответ профессора, казалось, опустил температуру в комнате сразу на десять градусов.  В ответ зазвучала тишина, знаменующая собой битву взглядов, в которой победитель и проигравший были заведомо известны.  — Ну ты и сволочь, Синнер.  Одри едва сдержала истерическую усмешку, вновь вжимая ладонь в искусанные, припухшие губы. Похоже, что «сволочь» в адрес профессора уже диагноз, а не оскорбление. За шторой всё ожило, придя в движение: шуршание одежды, нарочито-громкий, торопливый звук каблуков и вишенка на торте — треск захлопнутой двери. Воздух запах разочарованием. Вот уж действительно, тяга к драме.  Захотелось с облегчением выдохнуть, а затем влить в себя шот текилы или чего покрепче, чтобы напряжение, сковавшее тело, наконец её отпустило. Ноги и руки от неудобной, вынужденной позы начинало неприятно покалывать онемение. Каждая секунда пребывания в этом ненадежном убежище становилась больше похожей на пытку.  Спустя бесконечные минуты тишины, вновь раздались неспешные шаги к двери, неторопливый темп которых выдавал расслабленность, и Одри подобралась, напрягаясь ещё сильнее. Внутренняя интуиция выла, предупреждая о крахе всего сущего.  Звук оборвался резким щелчком замка — Синнер запер дверь изнутри. Вот ведь дерьмо! Прости, Господи… Холод разлился по телу с пугающей медлительностью, будто кто-то аккуратно вводил внутривенно ледяную воду. Пространство за шторой, всего минуту назад казавшееся тесным, стало вдруг удушающе замкнутым, словно чутко выверенный механизм капкана незаметно, но окончательно сомкнулся вокруг неё.  Снаружи раздался новый звук: негромкий, методичный — перестановка графина, затем мягкий плеск алкоголя, льющегося в стекло бокала. Размеренность эта была подтверждением того, что профессор не просто остался, чтобы выпить, он сделал это намеренно, зная, что Одри здесь. Стоит за шторой, наблюдает за их развратом, получает от этого какое-то изощренное, запретное удовольствие. И теперь каждое его действие носило нарочито-медленный характер, он брал измором, желая как можно сильнее истрепать её эмоционально. И у него получалось. Его знание внезапно стало таким очевидным, само собой разумеющимся, что захотелось выть от собственной бестолковости.  Страх не ворвался в неё стремительно — просочился, просыпался по крупице, подобно песку: медленно, точно, со знанием дела. Он не имел отношения к прямой опасности — наоборот, его пугающая сила заключалась в спокойствии. В том, насколько не спешил, не суетился человек по ту сторону шторы. В том, что именно эта невозмутимость пугала сильнее любой изобличающей агрессии. Одри остро ощущала, что всё здесь — включая её молчание, её дрожь, её дыхание — уже давно подчинено заданному им ритму. Она попыталась сделать вдох, но воздух стал вязким. Сердце больше не билось, молотило. Инстинкты стонали, требуя немедленного бегства, но тело, словно в заговоре с разумом, выбрало ступор. — Сама выйдешь или поиграем в прятки?