Обсессия

Любое её действие теперь заведомо оказалось бы глупым, и Одри чувствовала, как разум пытается подавить нарастающую внутри панику. Не ясно, что именно её выдало, может быть слишком громкое закатывание глаз, но продолжать стоять за шторой, делая вид, что её тут нет, было бессмысленно. Прикинуться ветошью тоже так себе вариант — профессор, очевидно, слишком хорошо знает свой кабинет, и эта игра в «найди меня» закончится очень быстро. Как-то раз одна блондиночка с потока сказала своей подруге: «Дорогуша, если упала лицом в дерьмо, делай вид, что так и планировала». Одри тогда восхитилась, но виду не подала, продолжала листать конспекты. Кто бы знал, что именно эта информация, полученная в стенах колледжа, пригодится ей больше всего? Несмотря на все доводы разума, тело противилось, словно она пыталась сделать шаг вперёд с отвесной скалы: инстинкт выживания призывал остаться за этой хлипкой перегородкой, отделяющей её от затаившегося по ту сторону монстра. Неизвестно откуда внутри образовался клубящийся страх, словно её поймали за руку с поличным, что, собственно почти так и было. Не позволяя себе больше медлить, Одри вышла под прицел издевательского взгляда. Профессор стоял у края стола, прямо над распахнутым делом Мора. Пальцы его сжимали бокал с толстым дном, по стенкам которого медленно стекал янтарного оттенка напиток. Распознать его содержимое Одри не могла, но была точно уверена, что это не яблочный сок. Малек чуть повернул запястье, заставляя стекло лениво поблескивать в слабом свете, как будто давая себе время оценить ситуацию. В оглушающей тишине он осмотрел её нехитрый, вымокший наряд, но лишь усмехнулся, в этот раз удержавшись от комментариев. Легче не стало: все язвительные выпады читались на его лице. Ни резкого движения, ни слов — только холодное внимание и тонкая, мучительная ирония во взгляде. Он наслаждался моментом её уязвимости. — Вы нарушаете Устав колледжа, — позволять ему начинать не хотелось, поэтому Одри сделала выпад первой. Лучшая защита — нападение, так ведь? — О, неужели? — Он в искреннем изумлении приподнял брови. — Даже не могу предположить, чем именно. Малек нарочито-медленно поднёс бокал к сохраняющим ухмылку губам, делая демонстративный глоток. Одри заметила мерное движение кадыка: Мишель успела расправиться с верхними пуговицами, которые психотерапевт даже не счёл нужным застегнуть. Взгляд скользнул туда, куда вовсе не собирался — к расстёгнутому вороту его тёмной рубашки и невольно задержался. Ткань мягко расходилась, обнажая яремную впадину, тёмную тень между ключицами. Воображение тут же спустилось ниже, заканчивая начатое девицей: пуговица за пуговицей обнажался плавный рельеф груди, полосы рёбер, проступающие только при тяжёлом, возбужденном дыхании, линии косых мышц… От него веяло не тренажёрным тщеславием, а уверенностью мужчины, привыкшего к контролю над телом: своим и чужим. Господь, она что, серьёзно сейчас представляет его без одежды? Одри мысленно отдёрнула себя, но иллюзия уже осела внутри, как пыль на стекле, незаметно и прочно. — Оставлю вас с вашими догадками наедине. Мокрая одежда облепила полыхающую кожу, добавляя дискомфорта. Казалось, ещё немного и повалит пар. Всё в ней стремилось убраться прочь из этого проклятого кабинета. И как можно быстрее. — Снова сбегаете… — протянул Малек, плотоядно улыбаясь. — От чего бежите, Одри? От тебя, похожего на чудовище. Все ведь боятся ночных кошмаров, а ты — просто его физическое воплощение. — Или от себя? Синнер произнёс это в бокал, почти шёпотом, и лёд его слов медленно таял в тёплом алкоголе. — Что это, Одри? Эмоциональная амбивалентность? Вас тянет и одновременно отталкивает. Или просто страшно потерять контроль? Захотелось выхватить бокал из этих длинных пальцев, будто бы принадлежащих пианисту, и разбить о его голову, чтобы стереть с лица самодовольную ухмылку победителя. Потому что он был прав. Она не боялась потери контроля, скорее не хотела доставлять мужчине ещё хоть какое-то удовольствие — он и так, судя по всему, наслаждался ситуацией сполна. Это злило, как и невозможность игнорировать своё желание. — Вы не видите реальность, профессор. Смотрите в зеркало, называете это истиной. — Одри демонстративно смерила его взглядом, не стесняясь задержаться на бесстыдно расстёгнутом вороте. — Не каждая женщина на планете мечтает лечь на вашу кушетку. Хотелось бы в это верить. Профессор тихо рассмеялся, ставя полупустой стакан на стол, медленно опускаясь в кресло. — Что за глупости? Конечно же любая. Прошу, Одри, не отказывайте себе в удовольствии. Обещаю, вы познаете много интересного. Скрытый смысл разговора переставал быть скрытым, постепенно проступая на поверхности, как невидимые чернила. Несомненно Синнер был способен вскрыть ноющие нарывы, выжечь ту заразу, что разъедала её изнутри каждый день на протяжении всех этих лет, но ему нравилось прятать в среди своих слов намёки, точно ловушки, что безжалостно раз за разом смыкались на тонкой ноге лани или мягкой лапе лисицы. Какой бы зверь не попал в его капкан, выбраться из него уже не получалось. Это случилось и с Рут… — На вашем месте, Одри, я бы выбрал зачётку, — сказал профессор, не глядя на неё, будто потерял всякий интерес и теперь всё, что его волновало — манжета рубашки. — Всё же своё будущее куда ценнее, чем попытки понять чужую психику. Особенно такого, как Мор. Внутри пробрало изморозью. Зачётка была её. Он поднял глаза, в которых не оказалось ни сочувствия, ни насмешки. Только чистый, почти математический расчёт. — Предлагаю уговор, — наверно именно таким тоном демоны на перекрестках заключают свои сделки. — Если вы правильно назовёте диагноз, который я поставил Мору — ставлю зачёт. Если нет — вы не сдали. Он откинулся в кресле, словно сидел в своем доме у камина. Пальцы опасно обхватывали бокал за самые края: один неловкий жест, и прохладное стекло разлетится по паркету тысячью осколками. — Вполне честно, разве нет? Один диагноз за один шанс. Правила простые. Вы ведь любите простые правила, Одри? Она любила простых людей, у которых на лбу написан поток их мыслей, а не похожих на лабиринт деспотов, обожающих тешить свое эго. Но эта бесподобная сволочь обладала редким талантом… Синнер, точно паук, плёл для своей жертвы сеть, и попавшись в эти шёлковые нити, выбраться уже не получалось. Одри слишком явно ощутила, как сильнее сдавливаются за спиной её запястья, как трудно становится дышать в его силках. Малек знал, что она ухватится за этот шанс, как утопающий за соломинку. — Пять наводящих вопросов, — слишком явно в её голосе прозвучал интерес. Профессор усмехнулся, залпом приканчивая бокал. Стеклянное дно с глухим стуком встретилось со столешницей. — Три. Малек подался вперёд, и в глазах его заплясал дьявольский огонь, он вжирался взглядом в её лицо, ловя малейшее изменение, и девушка совершенно отчетливо поняла, что это ничто иное, как расправа за дерзость, которую она себе позволила в прошлый раз. Внутри начал искрами рассыпаться триумф от осознания, что такая маленькая и ничтожная Одри сумела вывести именитого психотерапевта из равновесия. Она согласно кивнула, не видя смысла продолжать торг. Три вопроса не так много, чтобы составить достоверную клиническую картину, но если задавать их с умом, то можно выудить больше информации. Одри задумалась, выдвигая для себя стул и устраиваясь поудобнее напротив профессора. Сделка была безукоризненно нечестной, но в каком-то извращённом смысле именно это придавало ей вкус. Малек знал как играть и, что хуже, знал, что она будет играть по его правилам. Ей было совершенно ничего неизвестно о Море, лишь то, о чём трепались санитары, такие же мелкие сошки, как она. Она вспомнила статью с новостного портала: серийный маньяк, ритуальный характер убийств, жестокость, сатанинские символы, распятие жертв. Кажется, статья мельком упоминала частное детективное агенство, сотрудничающее с полицией. Специфическое такое, сомнительное, со специализацией на экзорцизме. По «Гудлам» ходил слух, что Мор слышит голоса, указывающие ему, что делать. Время бежало, от взгляда Синнера начинала гореть лицо, но Одри упрямо продолжала смотреть на серое полотно шторы, не так давно служившее ей убежищем. Профессор терпеливо ждал. — Голоса, что слышит Мор, появляются в определённые моменты? Сопровождают его постоянно, независимо от обстоятельств? Она шла ва-банк. Россказни, что Мор слышит чей-то шёпот были лишь россказнями, местной страшилкой, но ей больше не от чего было оттолкнуться. К тому же, в основе слуха всегда лежит извращенная истина. Раз села играть с Сатаной, иди в своем начинании до конца. Малек, не сводя с неё взгляда, медленно откинулся назад. Его пальцы сильнее сомкнулись вокруг опустевшего бокала, будто он всё ещё был полон. — Они постоянны, — ответил он, и голос его звучал вкрадчиво-тихо. — Мор говорит, что дьявол живёт у него под кожей и шепчет, даже когда он спит. Не густо, но вполне достаточно, чтобы сделать осторожный вывод. Псевдогаллюцинации — Мор не просто слышит, он не отличает их от внутренних мыслей. Голоса сливаются с собственным сознанием, создавая абсолютную реальность. Малек встал, привлекая её внимание, поднялся из кресла с тем ленивым достоинством, какое бывает у людей, уверенных в себе до кончиков пальцев. Обошёл стол, приблизившись, потянулся к графину, стоящему на приставном столе рядом с ней и в этот момент, чуть нахмурившись, закатал рукава рубашки: сначала один, потом другой. Ткань мягко шуршала, открывая крепкие предплечья, где каждая вена прорисовывалась с пугающей чёткостью. Это был не просто жест, в нём таилось всё, что она так ненавидела в Малеке: контроль, сила, жестокое изящество. И всё то, чего она боялась в себе — отклик. Но мужчина склонялся над бутылкой, алкоголь мягко касался стекла, рука поднимала бокал к губам, и в этот момент Одри почувствовала себя зрителем на кульминации оперы, в зале, где звучит последний аккорд — долгий, оглушающий, неизбежный. Тот самый, после которого на сцене всё рушится, а в груди рождается странное облегчение, почти слёзы. Катарсис. Всё, что она могла — это сидеть и смотреть, как Малек играет своего дьявола до последней реплики. Дыхание стало поверхностным от его близости. Он больше не смотрел на неё, и в этом безразличии было столько уверенного превосходства, что она ощутила, как в животе разрастается жар. Расстёгнутый ворот, закатанные рукава, к чему вообще эти мелочи в виде одежды? Она подмечала каждую деталь, каждый жест и ненавидела себя за это. — Какова структура его мышления? — голос норовил просесть. — Есть ли системные бредовые идеи, новые законы реальности, которые подчинены исключительно его внутренней логике? Я говорю не о суевериях, а о чётко выстроенной альтернативной картине мира. Кардиган невыносимо давил тяжестью на плечи, мешая дышать — оставалось лишь убедить себя, что дело именно в ткани, а не распаляющем взгляде, вернувшемся на её лицо. Одри взялась за ворот, и ткань нехотя соскользнула с рук, словно обиженная. Рукава, напитавшиеся дождём, прилипли к коже, и приходилось стаскивать их медленно, с усилием, как сбрасывают старую кожу змеи. Под ним осталась простая белая футболка, тоже влажная, чуть обрисовывающая ключицы и изгибы плеч. Она вздохнула, ощущая, как спадает липкое давление, но нарастает новое, отдающее щекоткой где-то внизу живота. Профессор сожрал её движения с жадность, смотрел пристально, так, будто собирался сделать надрез на коже, не ножом, словами. — Мор верит, что пора строить новый мир и для этого нужно сначала уничтожить старый. Не в метафоре — буквально. Не идеологически — физически. С мясом. С кровью. С криками. Что-то в голосе профессора заставило её напрячься, выпрямить спину, подобраться, будто готовясь к удару наотмашь. Он остался стоять у стола, оперевшись на столешницу, глядя на неё сверху вниз. Ему важно было видеть реакцию. — Мор не считает себя сумасшедшим. Его логика пугающе стройна. Он утверждает, что слышит шёпот Зверя, что скован в бездне, готовый вырваться на Землю, чтобы разорвать ткань старого мира и заново перекроить бытие. Мор не просто убивает — он проводит ритуалы. Каждый шаг вымерен, каждая смерть — жертвоприношение. Всё ради того, чтобы разорвать печати, открыть врата, и призвать отца лжи в наш мир. Он не верит, что конец — это конец. Он верит, что Апокалипсис — это перезагрузка. Он видит себя не Спасителем. Нет. Он идёт до Спасителя. Он — огонь, которым выжигают поле, чтобы весной взошло новое, сильное, очищенное. Он говорит: «Я — первый удар по камню. Первая трещина в небе». В его голове всё укладывается в пугающе стройную эсхатологию: сначала разложение, потом очищение, затем — пересоздание. Мор цитирует Откровение не хуже проповедника, только вместо Агнца — у него Зверь, отец лжи, архитектор нового порядка. Антихрист как перводвигатель. Не разрушитель — создатель через уничтожение. Мор не хочет просто погубить человечество. Он хочет улучшить его. Просто, по его словам, «сначала нужно вынуть гвозди из креста и позволить крови растечься, как чернилам нового Завета». Во рту стало совсем сухо, в комнате — душно. Речь Синнера аспидом обвивала горло, стягивая. Тихая, точно проповедь пастора, ведущего свою паству в Ад. В его интонациях было что-то пугающе убаюкивающее, как литургия в церкви, где больше нет следов Бога. Воображение мигом дорисовало коловратку у него шеи, высокие витражи окон за спиной, запах ладана и дыма от свечей. Где-то в глубине, под слоем рациональности, зашевелилось что-то древнее. Страх? Да. Но и... трепет. Благоговение. Он не просто описывал психику Мора — раскрывал структуру тьмы, как священник таинство Евхаристии. Встань он у алтаря, толпы бы пошли за ним, как послушные овцы. И Одри была бы в их рядах, не смотря на все своё внутреннее сопротивление. — Этот мир и так пал, niña. Разве он достоин существования? Малек слегка склонил голову, с любопытством ожидая ответа. Возвышался посреди комнаты статуей забытого античного бога. Пил он, но от чего-то пьянела она. Образ пастора накладывался поверх облика профессора, сливаясь с ним в одно целое, и от этой картины захотелось плотнее сомкнуть колени. Неожиданное движение рукой всколыхнуло густеющий воздух, и длинные пальцы невесомо коснулись её подбородка, заставляя запрокинуть голову. Смотреть на него с такого угла было слишком больно, как на яркое полуденное солнце. Большой палец лег на кромку губ, и Одри отпрянула, дёрнув головой, словно его прикосновение могло оставить на коже ожог. Она вскочила, роняя на пол кардиган и не замечая этого. — «Свет во тьме светит, и тьма не объяла его», — слова резали пересохшую глотку, не желая быть произнесенными. Тени внезапно сгустились в комнате, обступая их со всех сторон. — Может вы и сами слышите его шёпот, профессор? След его пальцев так пёк подбородок, что захотелось стереть эти ощущения. Малек шагнул навстречу, и она недобро сощурилась, делая от него шаг назад, путаясь ногами в ткани одежды лежащий на полу; девушку повело — ладонь ухватилась за край стола, ища опоры. Он лишь усмехнулся в ответ на её панику. — Не подходите. Стой где стоишь или я выцарапаю твои голубые глаза, оставив лишь кровавые прогалы. Малек проигнорировал, продолжая сближение, загоняя её, как гончая лисицу, заставляя упереться поясницей в край. Остановился лишь в паре сантиметров, когда бежать было уже некуда. Молчал, рассматривая пылающее гневом лицо, словно любовался мазками на полотне художника. Зашуршала ткань рубашки, когда он наклонился к ней, заставляя сердце заходиться в конвульсиях. Раздался глухой звук стекла по дереву — бокал теперь стоял справа от неё. Одри выставила вперёд ладонь, надеясь остановить сближение. Сквозь гладкую, прохладную ткань дорогой рубашки она почувствовала жар — живой, пугающе близкий. — «Из праха ты создан — и в прах возвратишься», — он почти выдохнул это ей в висок, запуская по коже дрожь. Остро пахло его духами и горячей кожей, легкой медовой нотой алкоголя, и от этого сочетания мир начинало кружить, как на карусели. Профессор не касался, но был так близко, что желание прикосновений било под колени. — Свет больше не несёт спасения, он новая личина зла. Тьма не просто придёт. Она уже здесь и она победит. По рукам, шее, плечам побежали предательские колючие мурашки. Всё внутри отзывалось на каждое слово, её собственная тьма выла, драла изнутри когтями клеть, и та гнулась прутьями, едва удерживая. Голос парализовал, как токсин, не позволяя сделать вдох. Она шла на дно слишком быстро… — «И дано было ему вести войну со святыми и победить их… и дана была ему власть над всяким коленом, и народом, и языком, и племенем.» Шёпот сорвался с губ сам собой, заученные, давно похороненные в памяти строки вспыхнули так отчётливо, словно она читала их каждый день перед сном. — Умница. Он слегка повернул голову, едва мазнув кончиком носа по скуле, вдохнул глубоко воздух у её волос. Медленно приподнял руку, провел по ещё влажным прядям и ласково убрал их за спину, обнажая тонкую, белую шею. Пальцы едва ощутимо прошлись сверху вниз по ткани, скользнув меж напряженными лопатками ниже. Слишком эфемерно, на грани иллюзии. Прикосновения, которых никогда не было. — Такая древняя идея, Одри. Вы найдёте её у гностиков, у алхимиков, у радикальных мистиков. Даже у Шопенгауэра и Бодлера. Малек продолжал шептать, склоняя голову ниже, вдоль шеи, и она не заметила, как едва откинула голову назад, подставляясь под несуществующие поцелуи. Его сердце под её ладонью билось размеренно и сильно, в то время как её — быстро и часто. У самого горла. — Мир — гниющая плоть. Его надо выжечь до костей, чтобы он обрел новую форму. Оцепенение не спадало, ноги и руки тяжелели, делая тело неподъемным. Голова кружилась. От запахов, от слов, от того смысла, что он в них закладывал, и она почти осела, наваливаясь на столешницу. Ей нужно было уйти, сейчас же, немедленно, разорвать эту странную нить — поводок — что тянулся к нему по совершенно необъяснимым причинам. Но сил не было, да и бежать уже слишком поздно. Внутри неё росло и ширилось желание впиться в его идеально уложенные волосы пальцами, путая пряди, притянуть к себе, заставляя коснуться губами полыхающей от дыхания шеи. Почувствовать тяжесть его тела, вжимающего её в стол. — У вас остался последний вопрос. Одри распахнула глаза, ловя губами воздух. Смысл слов доходил до неё медленно, путано. Тело отзывалось на профессора слишком рьяно, требуя немедленной разрядки. Мозг, так усердно создавший иллюзию близости, никак не хотел возвращаться к логическим цепочкам. Психотерапевт немного отстранился, заглядывая ей в лицо, все ещё закрывая собой остальной мир. Лёд в его глазах сменило ночное небо без звёзд: зрачки расширились — глубокие, тёмные, поглощающие свет. — Присутствуют ли, — думать не получалось, — элементы кататонии? Зацикленные движения, речевые штампы, ступор, восковая гибкость? Её ладонь усилила напор, но мужчина даже не думал отстраняться, сминая все попытки к сопротивлению, и делал это намеренно, прекрасно понимая, что рушит собранность к чертям. — Он все время повторяет одну фразу, — Малек усмехнулся, будто рассказывал комичную историю. — «Все мы его отродья». Одри взывала к ярости, чистой, первобытной ненависти, способной победить желание и сбросить это наваждение. Почти распятая у стола, вспоминала почему она здесь оказалась. Вспоминала Рут, теряющую себя… и закрыла глаза, стирая мир вокруг, состоящий из одного Синнера, помещая себя в камеру обскура, где есть лишь непроглядная темнота. Всего три вопроса для составления диагноза: слуховые псевдогаллюцинации, бред воздействия, кататонические эпизоды. Мор не симулировал. Он жил внутри собственного апокалипсиса, и этот мир для него — не фантазия. — Параноидная шизофрения. F20.0 по МКБ-10. Тишина легла между ними. Синнер молчал, намеренно затягивая с ответом, изводя ожиданием, Одри не спешила открывать глаза, кожей ощущая, что он все ещё непозволительно близко. — Нет, — тёплое дыхание коснулось губ. Нет. Нет. Нет. Сначала Одри ничего не почувствовала, словно произнесённое Малеком слово было несуществующим набором звуков и не имело никакого смысла. Затем пришла ярость. Хлынула в неё, как вода сквозь брешь прорванной дамбы: бушующим, ревущим потоком. Зубы сомкнулись так плотно, что могли пойти трещинами — ложь и провокация. Он лгал, сказанное им не могло быть правдой, не должно было ей быть. Она вновь распахнула глаза, теряя последние крупицы самообладания. Отшатнулась, насколько это было возможно. Замах получился небольшим, но звук пощёчины — оглушительно-звонок, ладонь моментально опалило болью. Голова профессора лишь слабо повернулась в сторону. Он не пытался перехватить её запястье, чтобы остановить, хотя мог это сделать, он позволил себя ударить. И одному только Богу известно зачем. Тонкие пряди хаотично упали на высокий лоб, продолжая разрушать его идеальный образ. Одри тяжело дышала, окончательно теряясь в том, что чувствует. Злость, желание, восхищение, отчаяние захлестнули с головой. — Понравилось? — убийственное спокойствие, даже явное удовлетворение, словно она только что закончила делать минет, а не двинула ему по лицу. Когда Малек выпрямился, встречая её пылающий гневом взгляд, стало ещё хуже. Потому что к расстёгнутому вороту, подкатанным рукавам и растрепанным прядям добавился лихорадочный огонь в глазах. Скула алела от её удара. — Ну, давай, ударь ещё раз. Не отказывай себе в удовольствии. Откуда только в его голосе столько искушения? Будто перед ней сейчас не смертный мужчина, а сам Асмодей. Ругательство почти сорвалось с красивых губ, созданных лишь для слов любви, но Одри сдержалась, не желая больше идти на поводу. Призванная Малеком тьма вилась внутри, ища выход. — Зачем вы это делаете? — Её голосом можно было резать металл. — Делаю что? Даю шанс получить образование? — Делаете это. Он, наконец, сделал шаг назад возвращая ей воздух и самообладание. Широкие ладони отточенным движением нырнули в карманы брюк. Тело заныло, требуя вернуть близость, и с каждым его шагом становилось лишь больнее. Сукин сын. — Ты права, мне невыносимо скучно жить, — он замер на полпути к креслу, запрокинул голову, будто искал ответы в унылой белизне потолка. — Я вижу в тебе то, чего не видишь ты сама, и это… крайне занятно. Захотелось рассмеяться, а затем расплакаться, но Одри лишь поджала губы, глядя в стену перед собой. Забавный зверёк, за которым приятно наблюдать, а затем можно и выпотрошить, чтобы узнать из чего он состоит и что там у него внутри такого особенного. А затем узнать, что требуха ничем не отличается от любой другой и разочарованно вытереть окровавленные руки. — Диагноз действительно не верен, но несмотря на это вы получите свой зачёт. Одри показалось, что она ослышалась, но профессор выдернул из органайзера ручку и поставил в зачётной книжке длинный росчерк. — Прошу, мисс Хэнсон, — голос кольнул ледяной крошкой. — Можете забирать то, что так яростно желали получить. Ей положено было испытывать триумф, ликование, радость, но вместо этого внутри разлилась пустота. Она забирала зачётку в оглушающей тишине, совершенно отчётливо ощущая, как вектор желания меняется в другую сторону. Она почти скрылась за дверью, когда голос профессора догнал её: — Если захочется поговорить о том, что в вас спрятано, мои двери всегда открыты, мисс Хэнсон.

***

Исповедальная комната утопала в вечерней полутьме. Сырой воздух тянулся с каменного пола, пахло ладаном, пылью и чем-то ветхим, как страницы старой книги. За узкой деревянной перегородкой тускло горела свеча, её свет прорезал решётку и отбрасывал на лицо Одри рваные тени. Она не совсем понимала, зачем здесь спустя столько лет отрицания, но человек по ту сторону терпеливо ждал ответ, не нарушая тишины. — Не знаю зачем пришла, святой отец. Мне не в чем каяться. И советы мне не нужны. — Вот как, дитя? — голос принадлежал мужчине, слишком молодому для пастора. Сколько ему? Чуть больше тридцати? Захотелось встать, оправить смявшуюся от тесноты юбку и уйти, унося с собой все свои тайны. — Тогда, может, ты пришла не каяться? — сказал он мягко. — А чтобы кто-то выслушал. Не перебивал. Не объяснял, как жить. Не спасал. Только слушал. Священник замолчал, словно давая ей право уйти. Или остаться. У нее был психолог, и каждый месяц он получал круглую сумму, чтобы найти, наконец, в ней сломанный винт, из-за которого всё катилось к чертям. Это был хороший специалист, и он, видит Бог, не справлялся. — Скажите, отец, — она помолчала, подбирая слова. — Почему Всевышний допускает страдания невинных? Почему в муках умирают дети, страдают от рук живодёров животные? Разве они заслуживают такой участи? — Бог не причиняет страдания. Он просто слишком часто не мешает нам делать выбор. От запаха ладана начинала кружиться голова, отсветы огня пробивались в прорези, рябя перед глазами. — Знаете, что мой отец делал с теми, кто хотел сделать выбор? Сажал их на цепь. Мы росли в страхе и боли, и умереть должны были в агонии. Мне было десять, когда отец пытался отравить нас с матерью. Вы знаете, у него получилось перетравить всю секту. Там были дети, старики, женщины. Выжили лишь я и моя подруга. Знаете, какая бывает тишина после смерти тридцати человек? Она глухая, как в колодце. Я видела, как моя мать дрожала, уже мёртвая. Глаза открыты. Словно она ждала прощения. Или чуда. Всё это давно решили за нас. Такие выборы ваш Бог позволяет совершать? Люди любят говорить: «Это испытание». Или: «Бог даёт каждому по силам». Но ведь это ложь, не так ли? Дети не выбирают, звери не молятся. А те, кто причиняют боль… Они продолжают жить. Долго. Спокойно. Иногда даже счастливо. Дыхание сбилось от подкативших к горлу слёз. Отец смотрел на неё из глубин сознания, кривя свой чёртов рот. «Этому ли я учил тебя, неблагодарная? Ты так ничего и не поняла…» — Ты делаешь правильные выводы, Одри. Она замерла, вслушиваясь в тишину церкви, сердце пропустило удар. — Я не называла вам своего имени. По ту сторону перегородки послышался едва различимый звук — скрип древесины, как будто кто-то поднялся с места. Шорох ткани. Медленные шаги. Каждый из них отдавался гулким эхом в тишине, будто церковь вдруг стала в десятки раз больше. Одри затаила дыхание. Её пальцы сжались, сердце сжалось следом, пропустив удар. Щелчок. Открылась дверь исповедальни — медленно, с лёгким скрипом, словно не хотела нарушать границы. Он стоял перед ней, и свет алого витража за спиной превращал его в почти нереальную фигуру, как образ с древней иконы, забытый в углу заброшенного храма. Красное сияние падало на лицо, вырезая черты чётко, почти зловеще: безупречная симметрия, гладкая кожа, глаза слишком спокойные для простого человека. Малек. Он не улыбался, не двигался. Лишь пристально смотрел, будто видел всё её действия наперёд. Стоял, отсекая единственный путь к отступлению, затянутый в чёрное одеяние священника, слишком новое, чтобы быть настоящим. — Что вы здесь делаете? Медленный шаг навстречу заставил её вскочить с места. — Ты так пожелала, моя драгоценная. — Я не желаю видеть вас ни здесь, ни в каком либо другом месте. Ложь. Она врала ему, надеясь обмануть себя. Ворот проклятой белой рубашки начал сильнее врезаться в горло, душа. — Надо же, а твоё тело говорит мне совсем о другом, — лениво заметил мужчина, неумолимо продолжая сокращать расстояние. — Ты смотришь мне в глаза, трёшь запястье, дышишь слишком рвано, словно я уже в тебе. Малек навис над ней, принеся с собой в исповедальню тьму. Одри не успела выставить ладонь, не смогла занести руку для удара: его губы слишком быстро нашли чувствительное место на шее, впиваясь в него жадным, граничащим с укусом поцелуем. Профессор навалился на неё, и тяжесть его тела сковала, не позволяя шевельнуться. Горячие ладони коснулись бёдер, бесстыдно задирая ткань юбки вверх. От ощущений всё плавилось: кожа, сознание, внутренности, Одри чувствовала, как его колено мягко давит ей между колен, заставляя развести их. — Нет… — получилось слабо и слишком похоже на мольбу продолжать. Его губы терзали шею, вылизывая, посасывая, прикусывая, словно всё, чего ей так хотелось в кабинете, обрушилось сокрушительной лавиной. Ладонь забралась под юбку, оглаживая бедро, пальцы очертили край высоких чулок, подцепили резинку подтяжки, оттягивая. — Ай-яй-яй, мисс Хэнсон, — он оторвался от шеи, глядя горящим взглядом ей в лицо. — Какое неподобающее одеяние для церкви вы выбрали. А затем — отпустил резинку и она быстрой болью полоснула по ноге, издав тихий щелчок. Одри вдохнула сквозь зубы, впиваясь пальцами в чужую одежду. — Пожалуйста, не надо. Словно это могло что-то изменить или кого-то обмануть. Он уже касался нижнего белья, ощущая её влагу. Малек не стал церемониться, отодвигая мешающую ткань в сторону, и Одри тихо застонала, когда два пальца вошли в неё. — Обычно в этом месте молятся совсем о другом. Голос стал ниже, грубее, тяжелее, как и дыхание профессора. Он двигался внутри неё, торопливо расстёгивая пуговицы рубашки, касаясь губами линии челюсти. Пальцы скользили, растягивая, массируя именно там, где нужно, заставляя колени подгибаться от волны накатывающего удовольствия. Малек был чертовски хорош, похоже, во всём. Теряясь в ощущениях, она совершенно не думала, что за кара будет ждать их души за осквернение похотью церкви. Каждое движение мужчины заставляло её выгибаться, прижимаясь к нему всем телом, царапать ногтями ткань одеяния, разве что не выстанывать его имя. Пальцы вцепились в белеющую колоратку — символ святости и чистоты. Она сорвала её с шеи, отшвыривая куда-то в сторону, потому что оба они сейчас тонули во грехе. — Ладно, мисс Хэнсон. Пора заканчивать. Его голос был совсем глухим, словно доносился до неё сквозь толщу воды. Разум совсем заволокло, реальность терялась в фантазии, не позволяя отличить одно от другого. Сознание медленно возвращалось. Дерево исповедальни сменялось высоким кремовым потолком, ладан — до боли знакомым запахом розы и сандала. Одри шире распахнула глаза, не понимая, где она находится. Ладонь ощущала шероховатость бархата, латунные бра все так же источали мягкий свет. Она резко села, чувствуя, как мир кружится, медленно повернула голову. Профессор Синнер был в кресле подле кушетки, взирая на неё совершенно тёмным, алчущим взглядом. — Совсем не это я ожидал найти в глубинах вашего сознания. Голос профессора отдавал лёгкой хрипотцой. Он медленно потянулся рукой к вороту рубашки, берясь пальцами за верхнюю пуговицу. Одри сглотнула, медленно осознавая, что произошло. Воспоминания мелькали урывками: она пришла сюда сама, по своей воле, веря, что Малек поможет ей разобраться в своих кошмарах. Найти из лабиринта выход, но вместо этого гипноз вытащил на поверхность совсем другие тайны. Профессор был расслаблен, ноги разведены в стороны, и Одри невольно бросила быстрый взгляд туда, куда смотреть вовсе не собиралась. Жар вперемешку с холодом пробил её насквозь. Через ткань брюк совершенно отчётливо вырисовывалось его возбуждение. Девушка торопливо спустила босые ноги с кушетки, и пальцев коснулся мягкий ворс круглого ковра, раскинутого вокруг небольшой поляной. Она готова была бежать от него босой, лишь бы не видеть больше это явное желание обладать, но вместо спасительного бегства Одри смотрела, как невыносимо медленно он расстёгивает ворот, предупреждая о неизбежном.