Эффект амигдалы

В детстве казалось, что где-то глубоко внутри — не в сердце, не в душе, а глубже — в залах под грудной клеткой, за переплетением костей таится что-то тёмное. Оно живёт тихо, терпеливо. Скользит в крови, глухо откликается на страх, на боль, на ярость. Оно не шепчет, но дышит вместе с ней. И каждый раз, когда вены наливались тяжестью, а в груди начинало гудеть, как в гулком подземелье, она чувствовала движение тьмы. Не резкое, не стремительное, нет. Медленное. Уверенное. Выжидающее. Она не помнила, что именно привело её в объятья мрака, не знала, от чего сознание стремится защититься, стирая память, точно пыль с комода, но Малек Синнер взывал к этому с такой силой, что полосы ребер выворачивало, распахивая перед ним грудную клетку. Босые пальцы касались мягкого ворса, и Одри с трудом вспомнила, что сняла свои туфли-лодочки, цвета кокосового молока, прежде чем лечь на треклятую кушетку, прежде чем позволила Синнеру поднять со дна всё то, что она так усердно прятала от самой себя. Профессор забрался ей в голову и теперь, судя по отчетливо оттянутой ткани брюк, неизбежно заберется ей под юбку. Живот приятно тянуло, ткань нижнего белья напиталась влагой, и девушка не могла игнорировать эти симптомы желания, как и развязные, почти ленивые движения сидящего напротив мужчины. Его взгляд не обещал совершенно ничего хорошего, и Одри подобралась, готовая в любой момент босая метнуться к запертой двери. Не станет же он, в самом деле… Расправившись с воротом рубашки, профессор поднялся, взирая сверху вниз, как взирает на мелкую букашку большой, дикий кот, прежде чем придавить её мягкой тяжестью лапы. Перед ним она уже была обнажена и распластана по этой кушетке, разве что не распята. В груди стучало гулко и часто, в ушах — шум крови, разгоняемой сердечной мышцей до косметической скорости. Казалось, само время замерло в предвкушении. — На сегодня сеанс окончен, мисс Хэнсон. — Она не поверила своим ушам, но голос Малека был ровный, не тронутый хрипотцой, словно не ему только что описывали в красках, как, где и что он вытворял пальцами. — Уверен, вы найдете выход сами. Мужчина не спеша отвернулся, возвращаясь назад к своему креслу, будто ничего не было: просто очередной сеанс с очередным пациентом. Словно он — бесполое существо… ангел, не знающий похоти. На секунды Одри показалось, что и его возбуждение ей привиделось. — Спасибо, профессор. Девушка молча встала, стараясь держать спину прямо, а подбородок высоко. Не позволяя себе даже случайного жеста, выдающего внутреннее негодование. Боги, она что, разочарована? Иначе откуда в груди этот зуд раздражения, свербящий насквозь? Одри недовольно поджала губы, поднимая за задники с пола неудобную обувь. Подумать только! Всерьез желать, чтобы профессор сделал с ней всё то, что наверняка делал с тысячью других женщин и девушек: здесь, в приемной, в кабинете колледжа, в салоне своего крутого авто. Интересно, сколько ртов принимало в себя его член, пока руки лежали на руле, а нога выжимала газ? Грязно, глубоко, почти давясь, постанывая от удовольствия и ощущения скорости. Мерзость… Плечи её едва дернулись от отвращения. — Мисс Хэнсон. Она раздраженно остановилась, впиваясь влажной ладонью в латунную, холодную ручку двери. Оборачиваться на тихий голос не хотелось, отвечать тоже. Пауза излишне затягивалась, и девушка приоткрыла дверь, собираясь покинуть это проклятое место. — Вы не обуты. Одри хлопнула ресницами, вновь превращаясь в статую. Действительно, пальцы сжимали тушки туфель, а ступни начало нещадно покалывать от прохлады — мраморный пол обжигал. Это оказалось так нелепо, что девушка, не выдержав, рассмеялась, оставляя кабинет и сидящее в кожаном кресле то ли чудовище, то ли небесное создание позади. В приемной было пусто. Ни посетителей в дорогих пиджаках, ни услужливой, безликой секретарши, и это неожиданное одиночество пробрало морозом под кожей: если бы Малек не сдерживал своих чертей, её стоны никто бы не услышал, никто не ворвался в кабинет, ни одна живая душа не узнала бы о её постыдном грехопадении. Одри яростно тряхнула головой, отгоняя от себя навязчивые мысли, они появлялись в дурной голове так часто, что едва не делали одержимой. «Конечно, порочная тварь. Ты всегда была такой: завистливой, похотливой, слишком гордой. Ты собрала в себе все семь грехов, дрянь, как же жаль, что я так и не успел их из тебя вытравить.» Голос отца шипел и резал её изнутри стилетом, вернулся, словно и не исчезал никогда. Он вновь занял то тёмное место в её голове, где всё ещё пахло дымом и воском, где эхом отзывались шаги по холодному полу. Её пальцы сжались в кулаки. Сердце — как заяц в капкане: рвётся, но всё глубже вонзаются металические клинья. Стены комнаты вдруг стали ближе, будто сжимали её вместе с воспоминаниями. Одри прижала ледяные пальцы к виску, зажмурилась, дыша глубоко и часто — но этого было недостаточно. Мир всё ещё дрожал, будто воздух вокруг сжался в упругую, ядовитую плёнку. Она почувствовала, как паника набирает силу, поднимается из груди к горлу, как чёрная волна. Стоп. Назови пять вещей, которые ты видишь. Она не открывала глаз, но привычка уже действовала: мысленно перечислять, зацепиться за реальность. Туфли выскользнули из рук, глухо упав на паркет. Окно. Дверь в другую комнату. Журналы на столе. Бледный свет. Собственные ладони. Четыре, которые можешь потрогать. Край юбки. Волосы. Туфли. Деревянные панели на стенах. Дыхание стало медленнее. Она открыла глаза, не полностью — достаточно, чтобы убедиться: всё на месте. Комната не разрушена. Она жива. Всё ещё здесь. Пальцы начали суматошно расстегивать пуговицы, пытаясь избавиться от давления на горло. Три звука. Тиканье часов. Едва слышимое шуршание штор от ветра, видимо, приоткрыто окно. Собственное дыхание. Две вещи, которые можешь понюхать. Журнальные страницы. Палочки в аромадиффузоре. Одна — на вкус. Губы профессора. Последнее сравнение отрезвило быстрее, чем сама методика, сердце замедлило темп, но мысль о изогнутых ухмылкой губах швырнула её обратно в пламя. Одри медленно убрала руку от виска. Нужно было привести в себя в порядок и, желательно, плеснуть ледяной водой в пылающее лицо. В приемной была ещё одна, неприметная с виду дверь, и решив, что это ничто иное, как вход в уборную, девушка беззвучно направилась к ней. Ощущать под босыми ступнями прохладу паркета, сменявшего мрамор кабинета, было приятно. На полу, вылизанном до блеска, кажется, не было ни единой соринки, и Одри мысленно пожелала местную уборщицу. Она толкнула на удивление тяжёлую дверь, и скрип петель показался слишком громким для обычного туалета. Она вошла, но вместо кафельных стен и зеркала её встретил запах пыли, сухой бумаги и старого дерева. Комната была просторнее, чем ожидалось, затенённая и прохладная. Вдоль стен тянулись высокие стеллажи, уставленные книгами в кожаных переплётах — некоторые с треснувшими корешками, другие с потускневшими золотыми буквами на обложках. На полу лежал потёртый ковёр, а в центре стоял старинный письменный стол, покрытый пятнами чернил и мелкими царапинами. Одри сделала несколько шагов внутрь, чувствуя, как покрывается бусинами дрожи. В углу комнаты мрачной фигурой чернел саркофаг. Она притягивал к себе взгляд, вселяя первобытный ужас. Картины из старых кинофильмов, где древние мумии восстают, смыкая костлявые истлевшие пальцы на шее несчастного заблудшего посетителя, стояли перед глазами, и девушка поспешно отвела взгляд. На столе разложены бумаги — старые, пожелтевшие, исписанные аккуратным, но уже выцветшим почерком. Некоторые строки были зачёркнуты, но среди них выделялись слова, которые вызывали у неё странный холодок в груди: «Смерть шепфа», «последствия необратимы», «ключ находится в записях культа от 1913 года». Хоровод букв, старомодно выведенных пером и чернилами, плясал перед глазами полной бессмыслицей. Какие-то имена и даты, места, линии, сплетающиеся в единый узор. Древо, эскиз копья, имя Мора… Мор. Пальцы сами собой потянулись к странице, чтобы вытянуть её полностью, но рука замерла, так и не коснувшись бумаги. Понимание мерзко заползало под одежду, подобно аспиду. Это место — не просто архив. Здесь хранилось что-то важное. Секретное. То, что не должно было попасть в чужие руки. Словно в ответ на её догадку, петли за спиной тихо скрипнули. Одри вздрогнула от звука захлопнувшейся двери и резко обернулась, подозревая самое худшее. У входа стоял Малек. Он почти сливался с полумраком комнаты — высокий, всё ещё с расстёгнутым воротом. Его глаза, обычно чуть насмешливые, теперь были тяжёлыми, как свинец. Он смотрел не моргая, словно взвешивал каждую её мысль, каждое движение. Молчание повисло между ними, плотное, как пыль в воздухе. А потом он заговорил, и голос его был низким, почти ласковым, но под этой мягкостью чувствовалось напряжение: — Одри... Что ты тут делаешь, хитрая ты лиса? Слова прозвучали почти как шутка или… предостережение, заставив её попятиться. Антикварный стол больно уперся в поясницу, обозначая, что дальше дорого нет. — Я думала, здесь уборная. За что она оправдывается? Она действительно, чёрт возьми, думала, что это всего лишь туалет. — Знаешь, я ведь действительно не хотел, — от фальшивого доверия, прозвучавшего в голосе, захотелось выть, от угрожающего шага к ней — бежать без оглядки. — Но, видит Шепфа, ты делаешь всё, чтобы я принял крайние меры. Словно тугой канат, не выдержавший натяжения, внутри что-то лопнуло, запуская обратный отсчёт. — Вы игнорировали лекции. Он больше не пытался сблизиться, но каждое слово лупило наотмашь пощёчиной. — Обманом явились ко мне на приём. Тени в углах словно ожили, подступая. — Имели наглость, — широкие ладони нырнули в карманы брюк, — что-то выискивать в моём кабинете. А теперь… — Я… — Не нужно, — угроза, столь явно зазвучавшая в его голосе, пресекала любые попытки оправдаться, — перебивать. Вот это да, Хэнсон. Кажется, так ты ещё не влипала. Одри послушно сомкнула губы, но упрямо встретила сверлящий взгляд профессора, не позволяя опустить глаза в пол, избегать, позволять ему доминировать, показывать, что она действительно виновата, доставляя этим Синнеру удовольствие. Он ведь явно из тех, кто обожает ощущать власть в своих руках, кто наслаждается безропотностью жертвы. Увы, но Одри жертвой больше не была, и быть не хотела. — Не нужно устраивать сцен, — она уверенно шагнула вперёд, к выходу, что скрывался от неё за высокой фигурой мужчины. — Не моя вина, что здесь оказался архив, а вашей помощницы не было на месте. Лицо Синнера, почти белое в полутьме комнаты, стало жестче. Он стиснул зубы, каменея челюстью, и Одри уже не верила, что ей удастся проскочить мимо и выбраться наружу живой, но уверенно шла, не собираясь менять курс. За дверью раздался шум голосов: бас мужчин и тонкий, извиняющий — секретаря. — … записи. — Господин Синнер временно отсутствует и неизвестно, когда будет на месте. Одри сдержала усмешку. «Господин Синнер»! Подумать только! Оставалось надеяться, что она не падает перед ним ниц, вписывая лбом в пол. Она сровнялась с широким плечом, когда жесткая ладонь неожиданно быстро легла на её талию, тормозя. Движение было резким, но точным, без грубости — как у человека, привыкшего действовать моментально и осознанно. — Стой, — тихо сказал он, не поворачивая головы. Одри замерла. Перед ней — дверь, всего в шаге. За ней — свобода. Или то, что ей казалось свободой. Она невольно повернула голову, в надежде увидеть его глаза, но Синнер смотрел вглубь кабинета, не двигаясь. Рука на её талии оставалась неподвижной, словно застывшая нить, удерживающая от падения в саму бездну. Тепло его ладони прожигало сквозь тонкую ткань, мешая думать. —… потрахивает очередную сучку? Так мы посмотрим. Гогот грянул из-за стены, заставив девушку вздрогнуть. Желваки Малека перекатились под бледной кожей, черты стали острее от сдерживаемого гнева. Посетители за стеной… Происходящее казалось сном при температуре в сорок градусов, от слов мужчин веяло угрозой, и Одри вдруг стало понятно, что за этой дверью не просто люди, там что-то гораздо хуже, и Малек, каким бы он ни был, сейчас стоял между ней и этим «хуже». — Вы с ними работаете? — выдохнула она, срываясь на шёпот. Профессор ответил не сразу. Только на секунду — коротко, почти незаметно — кивнул. И в этот момент пальцы, всё ещё лежавшие на её талии, чуть сильнее сжали ткань рубашки, словно она могла сорваться, броситься вперед, к едва приоткрытой двери. — Профессор Синнер уехал по делам, к сожалению… — раздался извиняющийся голос секретаря. — Неужели? — голос в ответ был насмешлив, липкий. — Тогда что это за милая кучка прямо у его двери? — Ох, это моё… — лепетала секретарь. Туфли! Её дешевенькие, выкупленные а секонд хенде туфли, оставшиеся лежать там, у входа — видимые, предательские. Холод внезапно стал ощутимее, пробираясь от пола по ногам, как вода. Что они могут сделать с ней? Убить? Она инстинктивно переступила с ноги на ногу, стараясь унять дрожь, но Малек уже заметил. Он бросил быстрый, почти раздражённый взгляд вниз, на её босые ступни, зябко прижатые к ледяному каменному полу. Не сказав ни слова, резко подхватил под колени и спину, приподнял, словно она совсем ничего не весила, и понёс к письменному столу. — Что вы… Если бы Одри могла, заколотила кулаками по широкой спине, лишь бы избавиться от ощущения горячих сухих ладоней на своих обнаженных ногах, но тот факт, что властный и опасный профессор Синнер пытался её уберечь, заставил лишь издать тихий и кроткий протест. Пальцы впились в напряженные, твердые плечи, и Одри с удивлением отметила, что он действительно в отличной форме. Одним точным движением Малек усадил девушку на край стола, вновь заслоняя собой половину комнаты, и тут же отстранился, позволяя воздуху встать между ними. — Это обязательно? — зло зашипела она. — Вы видите здесь другие варианты? — так же язвительно зашептал он в ответ. — Могу предложить саркофаг. В его голосе не было мягкости, но было что-то другое — необходимость. Решение. Он уже всё решил за неё, и это не подлежало обсуждению. Девушка фыркнула, скрещивая руки на груди. — Не думаю, что стоит так поступать с вашими бесценными документами. — Поверьте, они видели и не такое. Пытаться ранить друг друга можно было до бесконечности, и судя по звукам в приемной, господа не собирались так быстро сдаваться: распивали кофе под сальные, мерзкие шутки. — Умеете же вы выбирать себе деловых партнёров, — Одри скривилась, устраиваясь поудобнее. — А вы — влипать в ситуации, — парировал профессор, глядя на неё с таким убийственным спокойствием, что в пору было низвести себя до атома. Его запах вновь ударил в голову — терпкий, тягучий, он медленно подкрадывался, обволакивая, вползая под кожу. Близость мужчины пугала и притягивала одновременно, будто бы вытаскивала наружу всё, что было скрыто даже от неё самой — желания, страхи, дрожащие, неосознанные импульсы. Одри чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, путая дыхание. Пытаясь скрыть смятение, она вскинула ногу, собираясь положить её на колено, но чужие пальцы внезапно обхватили тонкую лодыжку, остановив движение в сантиметре от паха профессора. Внутри всё жалобно сжалось. Она замерла. Горячая вспышка стыда вспыхнула и тут же сменилась глухим, непрошеным трепетом и постыдным признанием, что она желала всех этих касаний. Одри перевела взгляд с пальцев, застывших на её ноге, на чёрные, бездонные глаза профессора — и от этого взгляда стало совсем плохо. — Я не хотела... — сухой, пыльный воздух архива застревал в горле, и слова выталкивались хрипло, жалко. Мужчина чуть склонил голову набок, предупреждающе сузив глаза. — Охотно верю. Так удобно оправдать всё случаем. Пальцы, вопреки суровому взгляду, держали её аккуратно, почти ласково. Одри в возмущении распахнула губы, чтобы найти хоть какое-то оправдание, зацепиться за что-то разумное, но профессор опередил её, делая вкрадчивый шаг вперёд. Руки медленно, с пугающей нежностью, скользнули вверх по икре, обхватывая под коленом. Он замер буквально на секунду, разглядывая её лицо, словно проверял, не соврёт ли оно там, где слова ещё не успели. Одри перестала дышать, голоса за стеной стерлись, оставив лишь набат сердца. Внутри всё сжалось в болезненно чувствительный комок. Казалось, если он двинется хоть на миллиметр ближе — она либо оттолкнёт его, либо рухнет в эту пропасть, разом потеряв контроль. Мысли путались, мелькали клочьями, не цепляясь друг за друга, и каждая из них начиналась с «нельзя» и заканчивалась «возьми, и покончим с этим». Профессор, не отводя взгляда, аккуратно поднял её ногу чуть выше и поставил себе на бедро, будто проверяя, как далеко он может зайти. Это не было ни насилием, ни принуждением — скорее игрой, медленной, изнуряющей, где каждый следующий шаг зависел от того, как она на него отреагирует. — Ты знаешь, — продолжил он с всё той же ласковой интонацией, — что можешь сказать «нет». Его голос не бросал вызов. В нём была лишь уверенность. Он ждал. И тем самым делал выбор ещё тяжелее. Одри моргнула, пытаясь отвести взгляд, но не смогла. Она ощущала, как в груди поднимается паника, но не та, что зовёт к бегству, а другая, гораздо опаснее. Та, что звенит под кожей и подталкивает к тому, чего потом, возможно, не получится забыть. — Я давал тебе достаточно шансов, чтобы убежать, — узоры, что его пальцы вычерчивали на её коже, туманили разум, концентрируя всё внимание на ощущении поглаживания, — но ты раз раз разом испытаешь моё терпение, а у меня, Одри… Малек плавно отвел её ногу в сторону, принимая тяжёлое молчание за ответ. Ткань юбки неизбежно поползла вверх, сминаемая его рукой, и от этого простого касания по телу шли волны палящего жара — медленного, вязкого, растекающегося под кожей, как ртуть. Она не поняла, как оказалась перед ним, разведя ноги в стороны, полностью принимая его близость. — …его уже нет. Профессор провёл пальцами вверх по бедру — медленно, будто изучая, читая по коже, выбивая из распахнутых губ рваный выдох. Девушка отклонила голову, в попытке отвернуться, словно эта поза могла спасти её от собственной реакции. Малек проследил движение и воспользовался моментом: губы медленно, как лезвие стилета, коснулись её горла. Ещё не поцелуй, просто прикосновение. Тёплое, тяжёлое, обещающее. Она не могла понять, где проходит граница между реальностью и фантазией. Хотелось сказать «нет», но язык не слушался. Хотелось сказать «ещё» — это было страшнее. В памяти всплыли слова ожидающих в фойе мужчин, и внутри полоснуло злостью: сколько же девиц он здесь поимел? Быть «одной из» она ни за что не согласится, но и выносить это непомерное влечение не в силах. Её собственные пальцы в ответ коснулись широких плеч, ощущая, как мгновенно напрягаются мышцы, порхнули вдоль шеи, зарываясь в волосы на затылке, притягивая ближе, и он не заставил ждать, вминаясь в её тело своим. Губы распахнулись, оставляя на шее влажные, горячие метки, язык выверчивал круги, и Одри сильнее впилась волосы, жалея, что не может забраться ему под кожу, вплавить его в себя, чтобы раствориться в этом безумии окончательно. Она терялась в ощущениях: губы на шее, рука на бедре, меж лопаток… Одри стиснула ноги, отослав всё в этом мире к чертям, вжимаясь пахом в его напряженный член, и застонала, не в стилах вынести волну приятной дрожи от ответного, скользящего движения. — Тихо. — Он выдохнул одно-единственное слово ей в шею. — Иначе мне придётся прекратить. Ложь. Ни он, ни она уже не остановятся. Просто не смогут, как не может машинист остановить сошедший с рельсов, несущийся прямиком в скалу поезд. Её тело знало, что делать: податься навстречу, впустить, раствориться. Но он замер, на мгновенье останавливая эту пытку из ощущений, словно играя на грани её терпения, и эта пауза оказалась мучительнее любых движений. Одри нетерпеливо качнула бёдрами, и низ тут же рассыпался ворохом искр от стимуляции клитора. Реакция последовала сразу же: Малек вжался в неё сильнее, бесцеремонно, не находя больше ни одной причины отказывать себе в чем-либо. Безумие, чистое и жаркое затопило, смазывая границу с реальностью и изменённым состоянием. Она разрешила себе зарыться в мягкие пряди тёмных волос, путая и руша идеальную причёску профессора, притягивая ещё ближе, словно сегодня в её планы входило полное слияние. Малек поддался неожиданно легко, не прекращая свою мучительную, тягучую ласку. Мысль о том, что никто ранее такого себе не позволял, опьянила, и девушка стиснула пальцы сильнее, оттягивая назад, принуждая подставить под ответный поцелуй крепкую, напряженную шею. Его кожа оказалась горячей, пахнущей до одурения-хорошо. Пальцы запорхали по плечам, исследуя рельеф чужого тела под тканью, словно оно было её собственностью, сбежали к груди и ниже, к пряжке дорогого ремня. Одри чувствовала, как с каждым мгновением её власть над ним крепнет, дыхание мужчины становится всё тяжелее, рванее, словно он балансирует на грани между покорностью и яростным сопротивлением. Член дрожал от нетерпения, и она совершенно отчётливо чувствовала это тяжёлое давление. Как только пальцы коснулись холодного металла пряжки, профессор отстранился, рассматривая пылающее юное лицо. Раньше бы она сгорела со стыда от одного этого взгляда, но сейчас сам грех сочился по их венам, разрастался тёплой дрожью, подменяя дыхание чем-то иным — густым, будто сама ночь вливалась в их сердца. Одри ощущала, как воля растворяется в этом течении. Глаза Малека отражали бездну, в которую они падали оба, пока он, неуместно-аккуратно расстёгивал пуговицу за пуговицей на её рубашке, и она так же медленно тянула на себя тугой ремень брюк. Всё должно было быть совсем не так. Секс с Малеком Синнером должен быть порывистым, грубым, в полуснятой одежде, с сорванными пуговицами, рваными, сильными движениями, пошлыми алыми метками на белой коже, тягучим запахом мускуса и розы, но то, как нежно его пальцы разводили в стороны хрустящую ткань, как невыносимо аккуратно стягивали лямки лифа, то, как он откровенно любовался обнаженной грудью, словно искусствовед на выточенный силуэт Венеры Милосской, рвало все шаблоны. И одержимость внезапно обратилась в акт созерцания. Пальцы сильнее стиснули кожу ремня, не решаясь коснуться молнии брюк. Одри почти не дышала, распахнутая перед ним настежь, с разведёнными в стороны ногами. Всё замерло, словно кто-то поставил фильм на паузу. Нетерпение возводилось в абсолют, тело ныло, требуя, наконец, разрядки. И девушка сдалась первой — в оглушающей тишине раздался отчетливый металлический шелест. Звук не был стремительным, но цеплялся за слух: каждое звено молнии отзывалось в воздухе тонким шорохом, словно воздух дрожал от спешки маленьких стальных зубцов, рассыпающихся в стороны. И это послужило сигналом. Взгляд профессора потерял любование, наполняясь жаждой погибающего в пустыне, Малек сразу же навалился на неё сильнее, принимая сделанный выбор. Губы безошибочно проложили путь от изгиба ключицы к затвердевшим соскам, вбирая один из них, терзая второй огромной, горячей рукой. Одри податливо выгнулась навстречу, размеренно двигая бёдрами, ловя всплески удовольствия, когда член скользил по клитору. Короткая, неожиданная боль от укуса заставила шумно выдохнуть, прекратив движение. Малек глядел волком. — Ты вынуждаешь, Одри, я так не хотел спешить. Во рту пересохло. Его губы слегла блестящие от влаги, растянулись в хищной, предупреждающей ухмылке. Раздался тонкий и жалостный звук рвущегося капрона, и такой же тонкий и жалостный вдох, когда мужчина скользнул по бедру горячей, влажной головкой. Пальцы смели ткань белья слишком быстро, не давая времени осознать, что именно и как происходит. Одри прикусила губу почти до крови, сдерживая стон, когда он неторопливо вошёл, медленно растягивая тугие стенки. Чувство распирания казалось невыносимым, смешиваясь с лёгкой болью. Малек замер, давая время привыкнуть к ощущениям, но тело, истерзанное желанием, не нуждалось в пощаде, и девушка нетерпеливо задала темп, не желая пауз. Намекать больше было не нужно. Всё, чего она так желала получить, обрушилось на неё толщей волны, разрушающей город, и Одри целиком потерялась в этом хаосе из ритмичных, выверенных толчков, жестких пальцев, врезающихся в кожу так сильно, что после наверняка останутся синяки, поцелуев, терзающих шею и грудь, напряженной фактуры мужского тела, каменеющей от её касаний… Шелест измятых телами документов на вычурном винтажном столе, когда он развернул её заставив лечь животом на стол… Грохот разлетевшейся по полу чернильницы, случайно задетой то ли ей, то ли Малеком… Уже не существовало опасных людей за стеной, и весь остальной мир, кажется, тоже растворился в одном единственном ощущении блаженства, разведенного в равной пропорции с болью.