Эффект Зейгарник

— Ты не слушаешь. Укор в голосе старшей медсестры был редкостью. — Прости, я плохо сплю. Захотелось встать, развести затёкшие от монотонной работы плечи и поскорей убраться из затхлого, пыльного архива, оставив всю эту кипу старых медицинских карт неразобранной, но Одри лишь коснулась пальцами висков, мягко массируя — привычное движение, когда хочется стереть мысли, но изгнать их не получается. Образ профессора до одурения чётко отпечатался на сетчатке: пряди, выбившиеся из идеальной прически, распахнутый ворот рубашки, прежде застегнутой на все пуговицы под самое горло. Пальцы, с силой сдавливающие скользкую ткань её высокой юбки. Одри нервно сглотнула, ощущая, как изнутри начинает печь. Господи, неужели она поймала гиперфиксацию? Однажды ей довелось услышать, как парни на остановке бесстыдно обсуждали какую-то грудастую девушку, никак не дающую одному из них покоя. Похабность слов налипала на неё паутиной, но Одри никак не могла сбежать от этого диалога — наушники не работали, а нужный автобус стоял на ближайшем светофоре, надёжно фиксируя её на месте. — Чел, нет. Просто вздрочни хорошенько, и тебя перестанет на неё тянуть. Или просто трахни ту, что точно даст. Вот увидишь, это не любовь. У тебя бак переполнился. До недавнего времени она тоже считала, что её «бак» просто переполнился, но сбитое дыхание, влажные шлепки о ягодицы, чувство распирания изнутри и размеренные толчки только усугубили ситуацию. Чёрт, и если все его женщины видели после секса то же, что и она, то у них должно было случиться массовое помешательство на Малеке Синнере. Малек и сейчас стоял перед ней распалённый, почти неузнаваемый. Холодность, ещё недавно держащая мужчину в безупречные рамках — идеальная осанка, туго застёгнутый ворот, презрительность взгляда —исчезла без следа, словно смытая волной, в которой сошлись страсть и разрушение. Ворот рубашки распахнут, дыхание тяжело поднимало грудь. Волосы, прежде приглаженные, теперь лежали беспорядочно, отмеченные следами её пальцев. Рукава закатаны до локтей, и тени ложились на жилы напряженных предплечий, проступающих под кожей, как на мрамор скульптуры, где в камне застыла последняя вспышка жизни. Он напоминал героя Караваджо, человека, пойманного между тьмой и светом, между покаянием и жаждой. В нём больше не было искусственного порядка, ни самодовольной рассудочности, ни едкой насмешки, ни того отчуждённого спокойствия, за которым он прятался от мира. В этом теле теперь билось что-то первозданное, опасное, — не покорённое даже им самим. Всё в нём было неправильно и притягательно именно поэтому. Жар ладоней на бёдрах был до сих пор ощутим, и девушка никак могла от него избавиться. В секте это назвали бы искушением, в колледже — зависимостью, в жизни — ошибкой. Но ни одно из слов не описывало того яда, который теперь тек по её венам. Она знала: близость с профессором была падением, мгновенным, ослепительным, как вспышка молнии, после которой глаза ещё долго не видят ничего, кроме всполохи света. Коллега снова что-то сказала, но звук долетел как сквозь воду. Одри кивнула наугад, надеясь, что поддерживать диалог больше не придётся. И в этом сомнамбулическом состоянии вяло протекал рабочий день, каруселью сменяя одну рутину другой. Всё, что происходило в следующие дни, было до зубного скрежета ожидаемо: Синнер посто испарился из её жизни, оставив после себя лишь слабый отголосок духов на блузке, испорченные колготки, которые она первым же делом отправила в мусорный бак и бесконечный поток нескончаемых воспоминаний в голове. Она долго не решалась выстирать из ткани эти треклятые духи, изредка возвращаясь за ними, как за дозой. Вдыхая в легкие теплую смесь розы, сандала и табака она не ощущала ничего, кроме презрения и отвращения к самой себе. Одри знала, что профессор либо начнет игру в горячо-холодно, либо совсем потеряет к ней интерес. Но знание — не анестетик для чувств. Мысли складывались практически в учебную формулировку: классический пример избегания, и не нужно иметь степень по гребаной психологии, чтобы понять, что профессор Малек Синнер редкостны мудак. Стоило ей об этом подумать, как в голове звучал насмешливый голос: «К черту эвфемизмы, милая? А как же язык науки? Не мудак — человек с низкой эмоциональной ответственностью». Мудак, не выдерживающей настоящей близости, и поэтому рвущий контакт сразу после того, как порвёт колготки на объекте своего вожделения. Действительно, в пекло эвфемизмы. Малек явно был из той когорты, что тянется к интенсивности, но шарахается от последствий, исчезает в тишине не потому, что не может иначе, а потому, что так проще: гостинг, как проявление избегающей привязанности, удобно прикрытый фразой «я ведь ничего не обещал, ты понимала, на что шла». Но внутри всё равно неприятно кольнуло, когда тишина окончательно перестала быть «временной» и превратилась в устойчивый факт. Мысленно девушка провела не одну словесную баталию с собой, с ним, с психотерапевтом, и, спустя месяц затишья добралась до стадии «торг», а ещё через месяц её корабль отчаяния напоролся на рифы «депрессия», чтобы совершенно логично причалить в порту «принятие» аккурат к началу нового учебного года. Летних каникул и бумажной волокиты в клинике оказалось достаточно, чтобы свыкнуться с полным отсутствием профессора в своей жизни. Девушка перестала ковырять новую болячку, рефлексировать и даже умудрилась сходить на пару свиданий, одно из которых оказалось многообещающим: Давид был совершенно очаровательным молодым человеком. Приятная внешность, достойные манеры, юмор, от которого не выворачивало наизнанку… И пока что никаких признаков психопатии. В колледж она шла легко, словно в недрах его не таилось никакой опасности. В любом случае, все лекции у их потока профессор Синнер уже отвёл и маячить на горизонте своей мрачной фигурой не должен был.  Не пересекаться с ним в корпусе казалось простой задачей, поэтому девушка шагала навстречу новому учебному году уверенной походкой, наслаждаясь звуком каблуков, стучащих об асфальт, отбивающих ритм некого триумфального шествия. Рут привычно встречала её у дверей, и звонкий стук туфель замедлился, выдавая замешательство их обладательницы. В облике подруги появилась нарочитая современность, словно каждая деталь была выбрана не по убеждению, а вопреки ему. Движения девушки ещё сохраняли старую сдержанность, но она никак не вязалась с коралловым оттенком помады, v-образным вырезом на блузе и юбке выше колен. Рут будто примеряла чужую роль, и невербальные сигналы её тела выдавали в ней самозванку.  — Привет! Одри улыбнулась, моментально принимая решение не делать ненужных акцентов. — Привет, лисичка! Их путь к аудитории пролегал через лабиринты коридоров, и сквозь беседу Одри невольно подметила, как Рут ловит отражения в стёклах, но не любуясь собой, как многие девушки, а словно сверяясь. В этом не было ничего от нарциссизма, лишь его тень, попытка заслужить чье-то одобрение, ещё не гарантированное, ещё туманное. Дурное предчувствие плескалось внутри, источая вонь болотной тины.  — Как я выгляжу? — спросила Рут, делая голос непринуждённым, и звенящее в нём напряжение выдало искусственность вопроса. Одри удивленно приподняла бровь, не ожидая, что подругу будет интересовать чья-то оценка. Она никогда не гналась за идеальным фасадом, не пыталась казаться кем-то — только собой. А Рут-настоящая была скромной и набожной. Во всём. И даже когда они стали свободными, подруга сберегла многое из того, что вбивала в них секта. В отличие от Одри, вырезавшей всё с мясом. На этот раз изучающий взгляд задержался дольше положенного: не на одежде — та была безупречна и потому почти неинтересна, — на лице подруги, в один миг отразившем целый калейдоскоп эмоций. — Ты выглядишь красиво. Тебе идёт. — Легкий румянец украсил и без того милое веснушчатое лицо. — Непривычно видеть тебя такой… — Какой? — Резкость голоса полоснула по барабанным перепонкам. Ого, Рут, показывающая когти сродни свечнику, который вдруг сдвинули с положенного места. — Нормальной? Обычной? Такой же, как все вокруг? Одри вскинула ладони в примирительном жесте, мысленно делая пометки. Что-то внутри такой хорошо знакомой Рут изменилось. Надломилось, дав трещину и теперь поверх идеального портрета праведницы проступали чёрные разводы. Рут в ответ выдохнула, словно решаясь на что-то давно зреющее. — Знаешь, — начала она ровнее, — ты ведь почти сразу после секты… стала как все. Без пауз на сомнение, без попытки удержать хоть что-то. Никакой набожности, никакого страха — будто ты просто стряхнула с себя пыль и шагнула в этот… — она махнула рукой, подбирая слово, — водоворот. Рут зашагала быстрее, и Одри пришлось подстроиться под её темп. — В мир, где всё время чего-то хотят, — продолжала она, — где люди едят, покупают, спят, трогают друг друга везде, снова едят и снова хотят. И это считается нормой. Даже целью. Она усмехнулась коротко, без веселья. — Ты не пыталась быть другой. Ты растворилась — и тебе это сошло с рук. Рут наконец повернулась к Одри, взгляд её был острым, почти обвиняющим, но под ним дрожало оправдание, словно она заранее придумала себе порицание. Или сама себя порицала. — Так что такого, если я тоже… — она замялась, подбирая слова осторожнее, — если я наконец позволю себе быть заметной? Если я попробую жить не только правильно, но и… как все живут? Они замедлились у поворота, и волосы Рут, цвета гречичного мёда, хлеснули по бледной, припудренной щеке, когда она обернулась, встречая прямой взгляд подруги, словно ждала от неё финку в сердце.  — Я отреклась от прошлого целиком. Не выбирая, что оставить. А ты нет. Ты берегла. Ты удерживала правила, осторожность, эту свою праведность. Это был твой принцип. Твоя опора. Мне все равно, какую ты носишь на себе вещь. — Голос звучал ровно, почти буднично, от чего слова звучали ещё тяжелее. — Даже когда мы почти умерли, когда все они умерли, ты не отвернулась от веры. Ты нашла, как это пережить и не сломать своё «правильно». Так что же должно было случиться, чтобы ты вдруг решила переставить свой свечник? На мгновение на таком знаком лице проступило что-то беспомощное, почти детское — и тут же исчезло, аккуратно спрятанное. Рут замыкалась, не желая расставаться со своими тайнами. — Ничего не случилось, — сказала она слишком быстро. — Ничего такого, чтобы вызывать тревогу. Пальцы, нервно разглаживающие несуществующую складку, ресницы, опущенные в пол — Одри не могла остановить это в себе, не могла перестать читать её, словно карточку пациента. — Я просто… устала. Иногда человек меняется не из-за чего-то одного. Иногда это просто накапливается. Она подняла взгляд и даже попыталась улыбнуться. — Ты же сама говорила, что можно жить как хочется и не терять себя. Вот я и подумала… почему бы не попробовать? Слова Рут отдавали горечью фальши на языке, но Одри лишь кивнула, принимая объяснение так, как принимают временное перемирие. Она толкнула дверь аудитории и, уже входя, уточнила: — Ты искала работу, как твои успехи?  Молчание длилось так долго, что Одри уже было решила не ждать ответа, когда девушка разлепила пухлые губы: — Всё… неопределенно. Я сделала пару тестовых, но ответ с решением еще не пришёл.  — Так куда ты, в итоге, хочешь попасть? Одри недобро сощурилась, рассматривая бледные скулы девушки, усыпанные веснушками. Рут долго возилась с сумкой, вытаскивала ноутбук и блокнот для пометок. Звенели браслеты на тонком запястье. Подруга отчаянно игнорировала это излишнее внимание, и волнение нарастало в ней стремительно, с каждым ударом минутной стрелки приближавшей первую в этом учебном году пару.  Погода за высокими окнами портилась. Утреннее солнце быстро затянуло серыми грудами облаков и небо налилось свинцом, угрожающее повиснув над ещё не остывшим после лета городом. Воздух в аудитории стал серым, напитанным надвигающимся дождём. Из распахнутого окна тянуло озоновой свежестью и пылью, осевшей на зелёных листьях.  — Поговорим об этом после лекции, хорошо?  Одри взглянула на старенькие, доставшиеся ещё от матери часы. Немодные, но ценные, как память о том немногом, что действительно ей было дорого. Единственное, что от неё осталось, кроме обрывков воспоминаний.  Преподаватель опаздывал, массивный длинный стол посреди амфитеатра пустовал, отчего в аудитории царил хаос и суматоха. Студены обменивались событиями, произошедшими за лето, смеялись и явно были не настроены получать в альма-матер знания. За всей этой какофонией никто не обратил внимание на тихий хлопок двери запасного выхода, расположенной на самом верху, за рядами парт. Никто не услышал размеренный стук начищенной, дорогой обуви.  Конец всего сущего Одри ощутила, когда по правую сторону от неё всколыхнулся воздух, лёгкие ноты розы и сандала мазнули по щеке, а казалось — по сердцу. Она не повернула головы, лишь вытянулась до невозможности-прямо, до ломоты в мышцах.  Гул в аудитории стих, и теперь его шаги звучали слишком громко. Профессор закончил своё шествие, небрежно бросив на стул пиджак, а затем окинул скучающим взглядом замерших студентов, не удостоив их с Рут ряд даже мимолетным вниманием. Перед ними за кафедрой уже стоял не местный божок, о нет — её личный дьявол, в персональном кругу ада.  Рут тут же подалась вперёд, готовая ловить каждое его движение. Вот она, лиммеренция.  Весь этот маскарад внезапно стал Одри понятен, и она ощутила, как зубы стискиваются с такой силой, что вот-вот превратятся в косную муку.  — Какого черта?  Казалось, она произнесла это одними губами, но взгляд профессора неминуемо опустился к ней с верхних рядов. И губы его тронула до агонии знакомая ухмылка. Лишь на долю секунды. * Сначала Одри не слушала. В ушах стоял шум собственной крови и гулкий набат сердца в глотке. Она физически ощущала, как шея покрывается пятнами от бессильной злости. Эмоциональный шок был настолько сильным, что пальцы мелко тряслись, поэтому приходилось сильней стискивать бесполезную шариковую ручку. В этом году у их потока не должно быть Малека Синнера. Его не должно быть до самого конца их обучения, до того самого момента, когда они стоят все счастливые, в мантиях на манер профессора Снега и бросают в воздух дурацкие квадраные шапочки, но он здесь. Из плоти и крови. Стоит, словно апостол, читая один из самых важных предметов этого семестра. Одри избегала смотреть на него, с преувеличенным интересом разглядывая узор залаченного дерева, но не слышать густой голос девушка не могла, он пробивался сквозь толщу воды, заставляя поднять взгляд. Малек — раздери его черти — был прекрасен. Одри не понимала, сколько прошло времени, но погруженный в тему профессор успел подкатать рукава, оголив затейливую карту вен на предплечьях. Он то упирался ладонями, уже измазанными мелом, в столешницу, выбирал отдельного человека и задерживал на нём долгий взгляд, заставляя слушателя поддаться его чарам, то отталкивался от неё широкими шагами возвращаясь к доске и делая пометки. Этот скроенный по фигуре костюм, белизна рубашки, идеальность прически складывались в единый и цельный образ профессора, и он сейчас шёл в разрез с тем Малеком, что уже довелось увидеть Одри. Синнер двигался мало. Стоял прямо, чуть опираясь бедром о край кафедры. Жесты его были редкие, экономные, выверенные: ладонь, очерчивающая в воздухе линию, пальцы, собирающиеся в точку, когда мысль требовала точности. Малек говорил, и пространство подчинялось ему, плавилось, прогибалось. Речь профессора ложилась слоями, как хорошо выстроенный аргумент. Основание, связки, вывод, от которого невозможно отмахнуться. Профессор разворачивал мысль, будто доставал её изнутри себя, уже прожитую, проверенную, лишённую всего случайного. Говорил, словно был одержим теорией, и эта страсть к науке делала его до невозможного возвышенным, почти пророком — вещал бы Малек проповеди, за ним пошли бы толпы. Профессор шагнул ближе к кафедре, положил ладонь на край стола, и Одри на миг показалось, что он держит не поверхность, а саму реальность, не давая ей рассыпаться. В этот момент злость, страх и давняя, не названная тоска сложились в одно — в странное, почти благодарное чувство: если это испытание, то оно, по крайней мере, имеет форму.