Часть 3. О захоронениях

      В то время как Глаша развлекалась в Париже, Машунька не то, чтобы занималась личной жизнью, а время от времени ездила в недалекую деревню, куда Яков согласился поехать на несколько месяцев врачом.       — А когда-то Глашка вот так была фельдшерицей, принимала подарки от местных жителей, я тоже сидела и ничего не делала, — задумчиво сказала Машунька.       — Из Глаши хороший врач получится, — ответил Яков. — Хирург.       — Главное, чтобы она больше эту хирургию в домашних условиях не практиковала, — произнесла Машунька.       — Ей все объясняли, что аборты дома делать нельзя: опасно и с точки зрения медицины, и законодательства, — сказал Яков. — Но на абортах она и вправду сможет немало заработать. Особенно если не будет комментировать про «знала, когда ноги раздвигала».       — Пусть бы уже становилась хорошим хирургом в другом смысле слова, — ответила Машунька. — Который жизни, а не честь спасает. Куда уважаемей и безопаснее.       Тем временем Глаша с Никитой гуляла по Булонскому лесу, прокатилась на омнибусе, несмотря на то, что туда можно было без особенных проблем дойти пешком — да, далеко, а что поделать, побывала в разных парках, погуляла по променадам, полюбовалась архитектурой, пришла посмотреть гробницу Наполеона.       — Сдох, тварь, — произнесла Глаша.       — Глашенька, осторожнее, — ответил Никита.       — Я же на русском говорю, — уточнила Глаша.       Однако слова девушки привлекли внимание кого-то из французов, по-видимому, охраны, поэтому уже вскоре Глаша достаточно возмущенно изъяснялась, от волнения делая небольшие ошибки в языке, который не так уж и плохо знала:       — Да как можно ставить такие роскошные памятники этой твари! Позарился на Россию — выгнали его к чертовой матери! Сдох, тварь, на каком-то острове — все равно сюда перевезли! Вы! Страна победившей революции! Да как вы могли того, кто проебал революцию, кто вернул обратно монархию, свергнув во второй раз монархию, не выгнать отсюда к чертовой матери! Да разве этим несчастным калекам приятно смотреть на этого урода, мразь, тварину, врага народа!       Никита, стоя в доме инвалидов, чуть переживал, чем закончится дело, однако Глаша возмущалась все сильнее:       — Вы предали святые имена Робеспьера, Сен-Жюста, Дантона! Ну его, этого Дантона, возможно, он в чем-то и предал революцию, но Робеспьер, Сен-Жюст, Кутон! Почему их могилы не здесь, почему им не поклоняются, а поклоняются этой мрази! Да поэтому вы и проебали республику, у вас такой пиздец, который был при монархии, потому что вы кланяетесь этому уроду!       Никита, как мог, пытался успокоить Глашу, убедить охрану отпустить супругу, однако замять все удалось только в жандармерии. Под обещания Никиты, что такое больше не повторится, подкрепленное небольшой суммой денег, Глаша вернулась в гостиницу.       Глаша поотмахивалась от комментариев Никиты, что ее поступок был опрометчивым, потом с досады даже предложила близость — хотелось представить, что это французская жандармерия сейчас унижается. Написала письмо домой — скорее всего, последнее, ведь отпуск уже подходил к концу, а потом, окончательно успокоившись, красиво принарядилась, чтобы погулять вечером и зайти в очередной ресторан, где будут вкусно кормить всякими яствами.       «Дорогая мама!       Не передать, какие уроды, мрази, долбоебы живут в этом Париже! Да сюда ссылать преступников надо, а не ездить приличным господам в отпуск!»       Филатов повернулся к Николаю:       — Ну вот, а твоя До́си все о Франции мечтает.       — Читай дальше, — ответил Николай.       — Да тут одна нецензурщина, сводящаяся к тому, что только неразумный народ может выставить тело предателя на всеобщее обозрение, но не унижение, — сказал Филатов. — Вот, читай сам отсюда.       «Катакомбы — это отдельный вид ужаса! Ты только представь, если бы несчастных страдальцев первого или второго первого марта выставили под землей для такого глумления! И это, заметь, не при проклятой царской власти, а при победившей революции. Вот подумай только: Владимир Геллер, ну или не этот дурачок, а кто-то более достойный, стал бы так глумиться и издеваться над своими несчастными товарищами? Да он бы велел найти, разыскать эти могилы и сделать над ними достойное их надгробие!»       — Несчастной Елене Филипповне снова будут изменять? — спросил Николай.       — Вот с этим недоразумением — да никогда! — выругался Филатов. Поняв, что речь идет, по-видимому, о Марии Гусельниковой, спешно перевел тему. — Пусть судят!       «Французская жандармерия точно так же паскудна как наша. Всего лишь за сотку франков меня отпустили на все четыре стороны, попутно обругав Никиту, что не следит за женой. Вот только этот урод меня в свое время так и не отпустил».       Машунька положила письмо на стол.       — Вы бы хоть, Мария Николаевна, написали дочери, чтобы навсегда оставалась вдали от Родины, а то вернется обратно и прямо с поезда отправится сюда, — пошутил Филатов. Не услышал ответа, добавил. — А как вам идея Аглаи Богдановны пускать всех на могилы Государей, чтобы они могли дружно поплевать?       — Когда Аглая Дмитриевна вернется обратно, я непременно скажу ей, что отзываться подобным образом о правителях другой страны не следует, — сказала Машунька.       — Вы обманываетесь, — произнес Филатов. — По контексту понятно же, что речь идет о Петропавловском соборе столицы.       — Это увидело ваше больное воображение, Дмитрий Геннадьевич, по тексту не было даже упоминания России, — ответила Машунька.       Понимая, что дела Глаши явно плохи, женщина произнесла:       — Письма не идут в дело, я в свою очередь сделаю внушение новоиспеченной мадам, а пока что прямо на столе, как она и пишет?       — Как были вы блядью, Мария Николаевна, так ею и остаетесь, — сказал Филатов. — Что же, исключительно из добрых побуждений и жалея ваши материнские чувства об этом недоразумении, я согласен войти в ваше положение.       Николай застал момент, в котором Машунька выходила из кабинета, явно радуясь, что все так закончилось, а Филатов раскладывал на столе убранные документы.       — Что, в панталонах была? — спросил Николай.       — Молчи ты уже, — выругался Филатов. — Исключительно ради чувств несчастной матери и только потому, что французскую власть закон ругать не запрещает, я согласился с ее предложением.       — Бедная Елена Филипповна! — вздохнул Николай.