Часть 4. На границе

      Глаша молча наблюдала за тем, как на границе ее вещи начали не только перетряхивать — прощупывать, будто полагая, что в платье могут быть зашиты какие-то листовки. Две книги на французском языке, посвященные медицине, дали для беглого прочтения какому-то местному врачу, который с горем пополам — не знал же французского — подтвердил, что это и вправду медицинская, а не крамольная литература.       Совсем недавно она ела устриц, улиток, лягушачьи лапки, отказалась пробовать голубей, твердо зная, что голуби — это еда беспризорников и именно голубя в руке, по мнению господина Асадчего, ей не хватало для полноценного образа, а сейчас, услышав, что нужно раздеваться, и вовсе застыла на месте.       — Я не буду раздеваться, — сказала Глаша, даже не обратив внимания на то, что женщина и понятые уже пришли.       — Так не при нем же, — женщина показала рукой на человека, который простукивал чемодан, пытаясь понять, есть ли в нем двойное дно или нет.       Глаша вошла в соседнее помещение, сняла платье.       — Корсет куда дела? — спросила женщина.       — Не ношу, — ответила Глаша.       Женщина прощупала платье, подошла к Глаше, начала прощупывать тело через сорочку.       — Да что я, книгу бы к ноге примотала? — возмутилась Глаша.       — Одевайся, — ответила женщина.       До отправления поезда оставалось еще некоторое время.       — Может, пива попробуем? — спросил Никита. — Местного.       — Попробуем, — махнула рукой Глаша.       Никита заплатил за две кружки, принес супруге.       — Это они за могилу Наполеона так отомстили, — предположил он. — Нашептали им, что у тебя может быть запрещенка.       — Скорее всего, — махнула рукой Глаша.       — Гусельникову-младшую обыскали со всем усердием — она ничего не везла, — сказала Николай Филатову.       — Ее счастье, — отмахнулся Филатов.       — Может, не надо было на письма закрывать глаза? — спросил Николай.       — Мария Гусельникова хороша даже в свои годы, — ответил Филатов. — Да и знать бы наверняка, что это ничтожество осудили бы… А то и от одной Гусельниковой ничего не получить, и вторую Гусельникову в каторгу не отправят.       Машунька честно не говорила в первые дни о письмах дочери и жандармерии — не хотела портить радость от встречи. Однако чуть позже все же начала разговор:       — Глашенька, а не множить себе доказательства для каторги никак было нельзя?       — Да подумаешь, мама, могилу Наполеона разбить хотела — не разбила же, — ответила Глаша.       Машунька опешила от известия, о котором уже успела забыть, а потом сказала:       — А о том, что твои письма будет читать жандармерия, разумеется, ты не подумала.       — Когда писала первое — думала, — подтвердила Глаша. — А потом — да, забыла.       — А мне, Глашенька, жандармерия высказывала за твои выходки, — произнесла Машунька.       — И даже не угрожала? — опешила Глаша.       — Угрожала, разумеется, но понятно же, что все настолько обтекаемо, что трудно будет тебя осудить, — ответила женщина.       Глаша чуть недоверчиво посмотрела на мать, не понимая, как Филатов мог отказаться от удовольствия потрепать ей нервы, а потом, вспомнив встречу на границе, сказала:       — И черт с ними со всеми.       По мнению Глаши, все то, что уже произошло, вполне укладывалось в рамки возможной мести Филатова.