Часть 14. План

      Строительство дома Глаши с Никитой шло медленнее того, как можно было подумать. Да что там говорить — медленнее того, как ожидала Машунька, или Глаша, или Никита.       В целом, крыша уже вот-вот должна была быть покрыта. Но на обустройства дома требовалось и время, и деньги.       Конечно, можно было бы и работать больше, и тратить меньше. Но снижать уровень жизни не особенно хотелось, не выходить из больницы, проводя там и дни, и ночи — тоже.       Из любопытства сходить посмотреть на стройку приходили и бабушка с дедушкой Глаши. Оглядели пять комнат, одобрительно мотнули головой — наконец-то хотя бы внучка будет жить «пристойно», а не как с матерью. О том, что комнаты предполагались не для детей, многие еще не знали.       Общая комната, супружеская спальня, кабинет Глаши, кабинет Никиты, «сюда просто хлам поскидываем» или в будущем детская… Детей пока что не хотелось, но Глаша прекрасно понимала, что полностью контролировать ситуацию они не смогут и доля вероятности все равно остается.       — Пожрать бы, — сказала Глаша, вернувшись со стройки домой.       — Если в тебя такое полезет, то каша в сенях, — ответила Машунька.       «Каша в сенях» — это было что-то необычное для матери. Глаша открыла кастрюлю, интересуясь тем, что так заинтересовало Машуньку, но не заметила ничего необычного. Да, на дне немного подгорело, но можно же не отшкрябывать еду с самого дна…       — Глаша, крышку потом закрой, а то какая же дрянь это! — выругалась Машунька, закрывая нос платком.       Мать, которая плюется на, казалось бы, обычную еду — в какие-то дни, наоборот, мать ей говорила, что нельзя выбрасывать чуть подгорелую еду — не напасешься, платок возле носа… И, казалось, мать надушилась, хотя сроду не делала такого дома!       Ужасающая догадка появилась в голове сразу, однако спрашивать прямо было стыдно — к ней же в постель мать не лезет.       — Может, карасей тогда купим да пожарим, — сказала Глаша, которая сроду не любила озерную рыбу.       В мгновение ока Машунька выбежала на улицу. По звукам было понятно, что женщину тошнит.       — Мастерица избавлять от бремени, могла бы и напрямую спросить, — возмутилась Машунька, вытирая рот рукой и входя в дом.       — Неловко как-то, — ответила Глаша. Вдруг, поняв подтекст в другой части фразы, немало опешив, сказала. — Нет, я не полезу, я не настолько хорошо все делаю! Семёна попросим.       — Нет, Глаша, ты что, — Машунька донельзя изумилась. — Тебя родила и второй раз рожу.       — От этого ебаного коня? — воскликнула Глаша и, казалось, ее было слышно далеко за пределами дома.       — Обещай, что никому ни слова, — сказала Машунька. — Пошли на улицу, там получше.       Глаша кивнула.       Машунька прошла в тень, дождалась дочь, вздохнула:       — С Яковом были неосторожны. А тут, Глашенька, ты пишешь такие письма, за которые Филатов обещает отправить тебя куда-нибудь очень далеко. Вот так не сделать будущему ребенку дворянское сословие, тем более, что все обстоятельства складываются в мою пользу, а Филатов столько лет назад обвинял меня вот в этом, что я решила потом сделать.       — И как не мерзко было? — опешила Глаша.       — Да что поделать, Глаша, есть и хорошее у этого человека, и плохое… — вздохнула Машунька.       — Что же замуж не вышла, когда сватался? — решила поиздеваться Глаша.       — Потому что замуж надо выходить за достойных, — ответила Машунька. — Кстати, Яков снова сватался, чтобы ребеночек родился в замужестве, но я сказала ему, что сперва дворянское сословие ребеночку и только потом замужество.       — Совсем ополоумела, — не выдержала Глаша.       — Врезать бы тебе хорошенько, Глаша, за эти письма из Франции, за такие разговоры с матерью, но в чем-то я тебе благодарна, не могу ругать — так хотя бы повод сделать ребеночка дворянином предоставился, — сказала Машунька.       Глаша задумалась. В том, что от близкого общения с мужчиной появляются дети, она прекрасно понимала. Но умышленно делать ребенка как будто бы от другого человека… С другой стороны, эти проклятые сословия, ладно, она особо не заметила, что была мещанкой, а вдруг бы заметила…       — Пока что нам не стоит сильно часто видеться с Яковом, чтобы слухи не поползли, — вздохнула Машунька. — А потом, скажем так, как благородный человек, он возьмет меня с якобы нагулянным ребенком.       — Совсем ополоумели, — повторила Глаша.       — А племенного коня ткнуть носом в его грехи не хочется? — спросила Машунька. — Ты же на него обижалась, да не раз.       — Да делайте, что душеньке угодно, — махнула рукой Глаша.       Люда пришла в гимназию. Отдала Варваре записку от Эльвиры Марковны, направилась в класс.       «Варвара Николаевна, работа с гимназисткой проведена, должна начать учиться. Наказывать не надо, свое она уже получила дома».       Недолго думая, Варвара пришла к Лизавете.       — Варвара Николаевна, я имела счастье заниматься с этой девицей в прошлом году, — произнесла Лизавета. — Что произошло?       — Два дня пропустила, — ответила Варвара.       — Да пропустила — и пусть себе хоть не ходит на здоровье! — не выдержала Лизавета. — Не вправе осуждать Эльвиру Марковну, но какая ей учеба? Сидела бы лучше дома, читать-писать научилась — и хватит.       — Она больна? — спросила Варвара, показывая на висок. Спешно уточнила, решив, что фраза двусмысленна. — Дочь Эльвиры Марковны.       — Воспитанница, — уточнила Лизавета. — Девочка, похожая на умершую дочь. Я бы сказала, что не больная, а юродивая. Больной у них сын был. Только при Зое Михайловне так не говорите — обижается. Она замужем ведь за этим сыном была.       — Больной, юродивый — какая разница? — удивилась Варвара.       — Больной был раньше здоровым… — ответила Лизавета.       Люда молча отсидела первый урок словесности — не было желания пререкаться, хотя бы в самом начале. Потом молча отсидела урок Закона Божьего — Татьяна же говорила, что если сказать правду учителю относительно данного предмета, то он будет возмущаться, а потом мать за это непременно побьет. Потом молча рисовала линии на чистописании, вспомнив фабрику. Учитель, которого уже предупредили о том, что не стоит ждать какого-то особенного усердия от гимназистки, сперва хотел промолчать, а потом сказал:       — Мадемуазель, надо не забор рисовать, а менять нажим.       Люда присмотрелась к образцу. Какой-то причудливый узор, будто вводящий в транс.       Со следующей строчки девочка начала пытаться делать все то, что ей было велено.       На географии под рассказ учителя Люда просто уснула. Проснулась под легкий смех класса, потерла глаза грязными еще после чистописания руками…       — Вставай, — шепнула Соня.       Люда встала.       — Оставшийся урок слушайте стоя, — сказал учитель.       Люда попыталась обдумать, почему это ей велено, по сути, нарушать правила, ведь Эльвира Марковна ей говорила, что на уроках нужно молча сидеть, но запуталась в рассуждениях и, схватив вещи в охапку, вышла из класса.       Сторож пытался ей что-то сказать или спросить, однако Люда этого не слышала. Посидев с полчаса на земле вместе с портфелем, девочка вернулась домой.       Эльвира Марковна, увидев, что Люда не пришла вовремя домой, сначала чуть рассердилась на Варвару, которая, по-видимому, оставила Люду после уроков, несмотря на записку. Потом, когда ей принесли, как называла женщина, «отчет», начала злиться уже на Люду.       «Значит, два урока молча отсидела, на третьем проснулась, а на четвертом заснула», — возмущенно подумала Эльвира Марковна и решила подождать дочь.       — Что произошло в гимназии? — спросила Эльвира Марковна Люду.       — Заборчик рисовали, — ответила девочка.       — Показывай дневник, — сказала Эльвира Марковна.       Люда достала дневник. Кроме четверки по чистописанию там не было ничего.       — Почему с географии ушла? — спросила Эльвира Марковна.       — А что там делать? — удивилась девочка.       — Учиться, — ответила Эльвира Марковна. — Люда, ты же понимаешь, что я должна тебя побить за географию?       — Мама, меня каждый может побить за то, что из-за меня помер тятька, — сказала Люда. — Правда, его уже не вернуть, никто не вылез обратно…       «Их бесполезно бить, им надо пообещать что-нибудь, чтобы вели себя прилично», — в голове Эльвиры Марковны пронеслись чьи-то слова о Даше и Оле.       — За каждый приличный поступок я буду тебе рисовать плюсик, — произнесла Эльвира Марковна. — За каждый дурной — отбирать. Сколько плюсиков будет в конце недели, столько чего-нибудь вкусного и куплю. Уйдешь в минус — побью.       — Мама, у нас же еды досыта… — опешила Люда. — Как я могу о чем-то мечтать, если могу каждый день есть столько, сколько захочу?       Эльвира Марковна растерялась. Ситуация, казалось, была еще сложнее, нежели с Дашей и Олей: не просто не боится побоев, но еще и не хочет стараться ради чего-нибудь дополнительного.       — Не уйдешь в минус — позволю один день не ходить на учебу, — сказала Эльвира Марковна.       — Так я и так не захочу — не пойду, — удивилась Люда.       — Разговорилась мне тут, бессовестная, иди к себе! — возмутилась Эльвира Марковна, отвешивая дочери подзатыльник. — Пошла к себе!       Даша, видевшая только конец разговора, с грустью сказала Оле:       — Если она к своей дочери так относится, то что говорить о помойных котятах?       — Не ходи, — ответила Оля, однако Даша все равно отправилась к Эльвире Марковне:       — Мама, Елизавета Васильевна нас очень хватила. Говорила, что если мы будем так же стараться, то сможем ходить на уроки вместе со всеми.       — Молодец, Дашенька, хоть кто-то в этом доме ведет себя прилично, — ответила женщина.       — И Олю Елизавета Васильевна тоже хвалила, — чуть удивилась Даша.       — Передашь Оле, что она тоже молодец и хоть вы вдвоем ведете себя прилично, а не как босяки беспризорные, — сказала Эльвира Марковна. — Молодец, Дашенька.       Даша с удивлением увидела, как ее обнимают, целуют в макушку.       — Иди дальше учиться, Дашенька, — ответила Эльвира Марковна.       Даша, практически плача от счастья, пришла к Оле:       — Вот ты не пошла, а хозяйка прямо как дочь сегодня и обняла, и поцеловала.       — И что с того? — удивилась Оля. — А с чего это мы были названы приличными людьми, а не босяками беспризорными?       — Ее сын вчера отчудил, — сказала Даша. — Подрался с кем-то.       — Ну хоть где-то умудрились на первое место вылезти, — ответила Оля.