Часть 22. Следствие

      Глаше было не до работы. Делая вид, что она чем-то занята, девушка крутилась в соседней палате, из которой можно было слушать возможные рассказы Ларисы.       Когда пришел священник, Глаша как приличный человек отошла. Как говорится, какая разница, в чем исповедуется больная, все равно тайна исповеди — не о подготовке же цареубийства речь. А вот послушать разговор с полицией, чтобы иметь представление о перспективах, было интересно.       — Я решила избавиться от ребенка… — с некоторым трудом прерывисто говорила Лариса. — Пошла к женщине, так как была уверена, что она не будет меня осуждать… Она начала осуждать похуже любого мужчины… Я хотела пойти туда, кто сделает быстро… Не в больнице… Она сказала, что сделает на зеркалах… Я слышала, что протыкать опасно… Я решила, что на зеркалах будет лучше…       Лариса замолчала. Глаша, упрекнув себя за эту мысль, понадеялась, что Лариса замолчала, потому что умерла, однако девушка продолжила:       — Она взяла с меня десять рублей за услуги и сто рублей в качестве залога… Я слышала, что так иногда делают, чтобы потом дать взятку…       — Вы понимаете, что вас тоже сошлют? — спросил следователь.       — Я могу не дожить до этого… — произнесла Лариса. — И врач говорил, что эту женщину отправят в каторгу… Там ее место…       — Мало ли, что врач сказал, — ответил следователь. — Эту женщину, скорее всего, отправят в ссылку.       Дальше было описание того, как Глаша ей все сделала прямо на лавке и в полутьме, как Лариса отправилась домой, плохо помнит, докуда успела дойти, очнулась в больнице.       — Эта женщина работает здесь… — произнесла Лариса. — Она предлагала все сделать здесь… Я захотела дома…       — Медицинская сестра? — спросил следователь.       — Я не знаю… — прошептала Лариса. — Я же вам адрес сказала… Неужели нельзя проверить по адресу? Может, она акушерка? Но она себя врачом называла…       Глаша поняла, что ее дела очень плохи. А когда в коридоре раздался вопрос от следователя заведующему, девушка поняла, что эта точка зрения небезосновательна.       — Женщина-врач в отделении есть? — спросил следователь.       — Есть вольнослушательница, есть фельдшеры, — ответил Виктор Тихонович.       — На всех, кто есть сегодня, стоило бы посмотреть, — произнес следователь.       Опознание проводилось из пяти человек. Два фельдшера, две медсестры, больше для массовости, и Глаша.       — Вторая слева… — прошептала Лариса. — Она…       Не успела Глаша порадоваться, что вторая слева — это не она, как девушка вспомнила, что с позиции Ларисы все будет чуть зеркально.       — Платье какого цвета? — уточнил следователь.       — Серое, — ответила Лариса.       В сером платье была только Глаша.       — Труфанова Аглая Дмитриевна, девятнадцать лет, вольнослушательница, тружусь фельдшерицей, — понимая, что две последние фразы, по-видимому, скоро будут неактуальны, говорила Глаша.       — Вчера вечером женщину от беременности избавляли? — спросил следователь.       — Избавляла, — ответила Глаша. — От умершего ребенка. Она ко мне уже пришла с горячкой, в больницу идти не хотела, потому что боялась общественного осуждения — не замужем же.       Все шло и по плану, и не совсем. Признание Глаши было на руку, слова о мертвом ребенке — нет.       — А Лариса Владимировна утверждает, что от живого ребенка, — произнес следователь.       — А горячка у нее, верно, от стыда сделалась, — Глаша сама удивилась, как сообразила так сказать. — Я же, все-таки, понимаю, что с горячкой, с прерывистым дыханием — это уже все, нет ребенка. Поздно пришла. Поэтому гнать ее в больницу, да еще где уверенность, что она дошла бы до туда, а не пошла домой и померла там, я не смогла. Возможно, не до конца права.       — Клоните к 1080 статье, чтобы просто диплом отобрали… — произнес следователь.       Глаша, которая все говорила, как ее не так давно проинструктировал Семен, чуть растерялась — про отобранный диплом ее не предупреждали.       — Как диплом отберут? — растерялась девушка. — Я к этому не клоню!       — Вот только есть статья 1078, согласно которой вы бы могли этим заняться, будучи где-нибудь в деревне, — продолжил следователь. — А так — да, провести операцию прямо дома на лавке, да вообще, которую вы были не вправе делать — это, Аглая Дмитриевна, три месяца ареста и надзор на пару лет. Особенно с учетом того, что вы за деньги помогали и не отрицаете это.       От мысли, что ее должны отправить в тюрьму, стало нехорошо.       — Вот только есть статья 1933 за то, что вы действительно сделали, и 1934 — за то, что это сделала та, у которой есть соответствующее образование, — продолжил следователь. — Четыре — шесть лет каторги, если все было бы хорошо, шесть — восемь — это если женщина выживет, восемь — десять — если нет. А женщину сошлют.       — Давайте смотреть правде в глаза, — уже подумав о том, что методы матери, которые та практиковала в жандармерии, дозволительны и для замужних, сказала Глаша. — Ваша версия недоказуема. Может быть, сойдемся на моем признании, раскаянии в 1078-й? Дело пройдет в суде куда легче.       — Есть показания потерпевшей, что вы взяли с нее сто десять рублей, — продолжил следователь.       — Прошу простить, совсем забыла, — вдруг произнесла Глаша. — Давайте и вправду не будем забывать, зачем я с нее взяла эти сто рублей.       — Вы что творите! — следователь возмущенно хлопнул рукой по столу. — Вы в своем уме?       — Давайте смотреть правде в глаза, — ответила Глаша. — Это явление было, есть и будет. И, как говорится, и наше законодательство в этом виновато, — прямым текстом обвинять «проклятую царскую власть» девушка не решилась. — Пожалеем женщину, которая и без того будет расплачиваться за свою ошибку, пожалеем вторую сторону, облегчим и вам жизнь. Мое признание, мое раскаяние. Черт с ней, пусть будет 1078-я. Помрет она — без моих слов и 1078-ю не доказать.       — Пишите вашу версию, — подумав, сказал следователь.       Вымученная Глаша вернулась в ординаторскую.       — Что по итогу? — взволнованно спросил Семен.       — Написала признание и раскаяние, — ответила Глаша.       — Зря, — сказал Семен.       — Возможно, — согласилась Глаша. — Но, как говорится, а вдруг не три месяца присудят? А вдруг меньше? Признание же с раскаянием, как говорится, впервые оступилась… По этой статье, разумеется.       — Заплатила? — спросил Семен. — Пообещала?       — Нет, надавила на жалость, — ответила Глаша. — Обратно же на ту статью в суде не переделают?       — Если до суда доживет в этом варианте, то не переделают, — сказал Семен.       Дома Глашу ожидала полноценная истерика от матери и, как вскоре стало понятно, информацию принес Яков, чье присутствие хоть как-то сдерживало Машуньку.       — Спасибо тебе, Глаша, что хотя бы про меня понимала свои способности, хотя бы про меня говорила, что сама не полезешь! — кричала Машунька. — Что сиротинушкой оставаться не захотела! А вдруг бы я была по уровню как эта несчастная женщина, не захотела бы огласки? Не зря я, Глаша, всех этих бабок боялась — не бабок надо бояться, а вот таких фельдшериц с дипломами! Прирезала женщину дома на лавочке! Молодец, ничего не сказать!       Глаша решила не спорить.       — Да что за такое навязчивое желание стать уголовницей! — возмущалась Машунька. — Я уже знаю, уже и призналась. Ну хоть призналась, хоть до этого ума хватило! Хотя, может, и зря.       — А ты хотела меня на каторгу проводить? — спросила Глаша. — Чтобы разлюбезный коняра порадовался! Да ни за что! Пусть отправляют в тюрьму на три месяца — плевать!       Догадываясь, что и Никита может начать свою любимую песню про то, что «каторга — это больше нет человека», Глаша начала первая:       — Или утешаешь несчастную жену, которой так не повезло, или можем вместе сейчас почитать, сколько времени нужно отказываться разделять постель, чтобы был развод.       — Ты зачем горячишься, Глаша? — ответил Никита. — К чему такие нелепости?       — Тебе меня хоть жаль? — спросила девушка.       — Да, я буду скучать без тебя, — сказал Никита.       — Не скучать, — произнесла Глаша. — А носить передачи и ходить на свидания. Понял меня?       — Да, Глашенька, — ответил Никита. — Но, может, все еще хорошо кончится?       — Не кончится, — мрачно бросила Глаша.