Часть 23. От товарищей

      Дусечка взяла из пачки папиросу, закурила.       — Дочери Гусельниковой надо помочь, — выдохнув дым, сказала женщина. — Она одна не отобьется. Она уже признание написала.       — Но в избавлении от мертвого плода же, — ответила Лена, параллельно качая Никитку на колене.       — Да зная их, и живой притянут, — сказала Дусечка. — Эта начнет убеждать — и все, здравствуй, каторга!       — Но и ее же осудят, — удивилась Лена.       — На волне сентиментальности чего только не скажешь, — ответила Дусечка. — Я вон на волне сентиментальности дела не доделала. Которые у тебя на коленях сидят. Но Гусельникова-мала́я, конечно, коновалка еще та. И грубиянка, будто, не знаю, от начальницы института благородных девиц родилась. Краснеющая от заповеди: «Не прелюбодействуй».       Дусечка помолчала и добавила:       — Но безотказная… Ей бы научиться всему — цены такой товарке не будет!       Собранных денег было немного. Посмотрев на эту сумму, Дусечка отмела идею о «настоящем» адвокате и пошла к Зое. Сразу домой — чтобы наверняка найти адвокатессу.       — Поможете, Зоя Михайловна, товарке? — сразу же спросила Дусечка.       — Кому? — удивилась Зоя. — Какая статья?       — Аглая Гусельникова, — сказала Дусечка. — Неудачно избавила женщину от счастья материнства и имела дурость в этом признаться. По вашей части, как говорится.       Вдруг Дусечка увидела, что Зоя, по-видимому, беременна.       «Как пить дать откажет», — подумала женщина и услышала:       — Один раз помогла в таком деле — теперь вечно буду уголовниц защищать? Я не против, но дело явно проигрышное.       — А вы попробуйте, — ответила Дусечка. — Со мной, как видите, тоже все было довольно проигрышно. А как закончилось?       Зоя взяла деньги, отправилась к Машуньке.       — Добрый день, Мария Николаевна, — произнесла молодая женщина, встретив Машуньку в палисаднике — погода была хорошая.       Машунька немного удивилась — к чему этот визит Зои, поздоровалась, спросила:       — Ко мне? По какому вопросу?       — К юному хирургу, — ответила Зоя.       Машунька обеспокоилась: если сама супруга прокурора пришла, возможно, она захотела сообщить какие-то новости, которые ей стоит знать, но, если так разобраться, не положено.       — Товарки ей деньги на адвоката собрали, — закончила мысль Зоя.       — Пошла как уголовница, а товарищи ей деньги собирают, — вздохнула Машунька. — В больнице она пока что, пока не выперли взашей…       Глаша сидела в ординаторской и почти плакала.       — Из университета выперли, — жаловалась она на судьбу Якову. — Приговор будет обвинительный и хорошо, если тремя месяцами дело ограничится…       Вдруг опомнившись, девушка добавила:       — Матери не смей про университет говорить. Я все равно на занятия хожу, пока взашей не выгоняют. Зачем про эту женщину рассказал?       — А что я должен был, скрывать, пока тебя не упекут то ли в Сибирь, то ли в тюрьму? — ответил Яков.       — Сходи к Тихоновичу, покапай на мозги, пусть он сходит в университет и скажет, что грешно разбрасываться женщинами-врачами, — произнесла Глаша.       — Так Семен же ходил, — сказал Яков.       — А так еще и ты сходишь, — ответила Глаша, которая говорила одно и то же практически всем, с кем когда-либо работала и эти люди были ей хоть немного довольны. — Может, Тихонович и тебя возьмет за компанию. Покапаете на мозги в университете и они поймут, кого потеряли.       — Глаша, ну нельзя делать операции дома, — произнес Яков. — Даже днем. Даже жировики вырезать. Да не равняй ты того парня, которому руку в деревне зашила, и даже этот удаленный жировик. И не равняй ты эту дуру с той бабой, которую ты в деревне зашивала чуть ли не под кустом. Там не было другого выхода, здесь она, на самый крайний случай, родила бы и потом маялась с этим ребенком.       — Как там она, померла, не померла? — спросила Глаша. — В ту палату не хожу.       — Ты, Глаша, ей кишки не проткнула, а помирает она так же долго, как помирала бы от такой горячки, — ответил Яков.       — Помрет? — вздохнула Глаша.       — А откуда мне знать, — удивился Яков. — Кишки не проткнула, значит, надежд больше. Вот только крови слишком много потеряла, кое-как кровотечение остановили… Но горячка никак не проходит. Может, и воспалилось там что.       — Пойдешь к Тихонычу, — Глаша решила сменить тему. — Скажи, чтобы он меня забирал на работы из тюрьмы. Чтобы быстрее время шло…       — Можно подумать, ты сейчас работаешь, — ответил Яков. — Только сидишь и смотришь в стену.       — Так сам меня отвлекаешь разговорами, — сказала Глаша.       Яков ушел. Глаша, подумав, тоже решила попробовать поработать, как дверь ординаторской открылась.       «Кого черти принесли?» — подумала Глаша и обернулась.       Увидеть бывшую начальницу гимназии девушка не ожидала.       — По какому вопросу? — спросила Глаша.       — Товарищи вам собрали денег на адвоката, — ответила Зоя.       — Какие товарищи? — удивилась Глаша.       — Хороша товарка, которая даже не знает имена тех, кто помогает, — не выдержала Зоя. — Евдокия и остальные.       — Евдокия? — переспросила Глаша, но, все же обрадовалась.       — Рассказывайте, мадам, в чем уже успели сознаться, — начала Зоя.       Глаша вздохнула, начала рассказ.       — По 1933-й не должны осудить, — ответила Зоя. — Не докажут. Да и 1078-я тоже не особенно к месту, вы ведь документ имеете. А вот по 1080-й диплом забрать могут. И каяться заставят.       — Да кто бы проверял, — не выдержала Глаша. — Мать по приговору суда заставили каяться — хоть бы кто проверил. Она уже сказала, что в этот раз не пойдет — пусть лучше сначала конь племенной сходит на исповедь.       — Аглая, ваша матушка… — опешила Зоя.       — Да, совершенно верно, — сказала Глаша. — Снова придется дворяночку или дворянчика делать. Через суд.       Для того, чтобы окончательно убедиться в своей точке зрения, Зоя решила переговорить с супругом.       — Саша, если ты слышал про одну мадемуазельку, которая очень неудачно избавила барышню от неправильно закончившейся смертью ребенка беременностью… — начала Зоя.       — Слышал, Зоя, — ответил Александр Васильевич. — Нужны перспективы дела?       — В целом, да, — подтвердила Зоя.       — Все понимают, Зоя, что избавляла эта мадемуазелька, как ты говоришь, от обычной беременности, — сказал мужчина. — Поэтому если ты, как я понимаю, взяв это дело, будешь упирать на десяти рублях штрафа, то лучше не обнадеживайся сама и не обнадеживай других: два месяца тюрьмы.       — А то, что она несовершеннолетняя? — спросила Зоя.       — Замужняя и уже судимая, пусть за другое, — ответил Александр Васильевич. — Так что толку не будет. Два месяца, а не три, потому что с признанием и раскаянием.       — А то, что это была неосторожность? — продолжила Зоя. — Может, матери отдадут?       — Она, Зоя, уже замужняя, — уточнил мужчина. — И причем здесь неосторожность? Она умышленно начала помогать так, как не должна была помогать. Дома.       — Но ведь и та, которая сейчас при смерти, виновата не меньше! — воскликнула Зоя. — Она же сама согласилась! Это была ее идея сделать все дома!       — Вот все это, Зоенька, в суде и расскажешь — а вдруг поможет? — ответил Александр Васильевич.