Часть 24. В суде

      Принаряженная Глаша — надо же быть красивой, чтобы все видели в ней «ту, которая хотела как лучше», а не «беспризорницу с голубем и сковородкой» — сидела в зале суда. Лариса, которую хотелось несколько раз приложить головой о стену — ну кто виноват, что «эта дура» выжила, сидела почти что напротив.       Интересы «этой дуры» не так давно представлял «настоящий» адвокат. Именно поэтому, с учетом обстоятельств, по приговору суда за намерение избавиться от живого плода Ларису отправили для воспитания родителям.       — Ты идиотка? — Глаша встала со своего места и подошла к Ларисе. — Ты не понимаешь, что стоило бы быть благодарной за то, что тебе и священника, и даже полицию привели? И подушкой не задушили, а столько сил потратили, чтобы вылечить?       — У меня теперь детей не будет, — ответила Лариса.       — «У меня теперь детей не будет» может говорить только та, у которой взяли и вырезали какую-нибудь часть тела, — сказала Глаша. — Да и вообще, тебе, с твоим образом жизни, радоваться надо, что детей не будет — ты же сколько денег сэкономишь на бабках! Сколько судеб бабок сбережешь, дуреха!       — Аглая Дмитриевна! — позвала Зоя.       Глаша нехотя вернулась.       — На каторгу так хочется? — спросила Зоя.       — Можно подумать, есть варианты, — ответила Глаша.       — Мне, — Зоя чуть было не сказала «Саша», — рассказали, что сейчас идет тенденция к гуманизации законодательства. Ее же не сослали. И даже в тюрьму на три года не отправили.       — Зато Гусельникову с голубем и сковородкой отправят, — выругалась Глаша.       С учетом того, что Асадчий уже был не слишком лоялен к Глаше, сомнения оставались. Плюс супруг был настроен излишне категорично… В обвинительном заключении не просто постоянно упоминался живой плод, но еще и был перечислен весь послужной список Глаши, который характеризовал ее не лучшим образом.       — Ваша честь, — Глаша встала. — Это какие-то больные измышления, основанные на показаниях больной женщины, которая придумала этот бред своим воспаленным воображением. Нет ни единого доказательства, что ее плод был еще живым, а то, что она фантазирует, будто намеревалась избавиться от нормальной беременности, да еще и судимость на ровном месте себе получила, свидетельствует только о невысоком уровне разума этой женщины. Она пришла ко мне с горячкой, с прерывистым дыханием. Да, я должна была отправить ее в больницу, но она упрашивала сделать все дома, потому что не хотела огласки. Как говорится, не хотела огласки — получила ее теперь на половину города.       Вопрос прокурора отцу Ларисы. Ответ, что дочь была полностью здорова, иначе бы он это увидел.       — Эта женщина была заперта дома за свое развратное поведение, — прокомментировала Глаша. — Вернее, заперта в комнате. Увидеть горячку невозможно. Приглядываться к дыханию — тоже.       — А как она с горячкой выбралась из дома? — спросил Александр Васильевич.       — Захочешь жить — и не из дома сбежишь, — ответила Глаша.       — Ваша честь, из показаний Касминой Ларисы Владимировны становится четко понятно, что она заранее озаботилась вопросами своего преступления, договорилась с подсудимой, нашла сто рублей для несостоявшейся взятки, — произнес Александр Васильевич.       — Больные фантазии больной женщины, — прокомментировала Глаша.       На перерыве Зоя сказала Глаше:       — Аглая, вы себе каторжные работы обеспечиваете.       — А вы предлагаете признаться, — усмехнулась Глаша. — К чему? Чтобы в тюрьму лет на шесть отправили, а не на каторгу?       — Чтобы матери вашей отправили, или под надзор полиции, — ответила Зоя.       — Да не отправят же, — сказала Глаша.       — Зоя Михайловна! — позвал Александр Васильевич.       Зоя подошла.       — Я сейчас прошу восемь лет тюрьмы, — произнес мужчина. — Задача адвоката — это усомниться в сроке, усомниться в тюрьме, поискать другие обстоятельства. Например, в виде беременной матери.       Зоя вспомнила, как Глаша не очень охотно рассказала ей о наличии документа, написанного для нее в больнице, о ее якобы беременности, который можно было упомянуть, если дело примет совсем плохой оборот, ответила:       — Какие восемь лет тюрьмы? Девочка несовершеннолетняя!       — И это тоже скажешь в ответном слове, — произнес Александр Васильевич.       Перерыв подошел к концу. Александр Васильевич, как и предупреждал, попросил восемь лет тюрьмы. Зоя, услышав это, окончательно все поняла и почувствовала, что перед глазами все плывет.       — Ваша честь, прошу еще один перерыв, — даже не вставая, тихо сказала Зоя.       — Ваша честь, прошу отложить дело до завтра, — произнес Александр Васильевич, не ожидая такой реакции супруги.       Был объявлен перерыв.       — Соль нюхательная есть? — спросил Александр Васильевич.       — Да какая к чертовой матери соль? — выдохнула Зоя. — Да какая к чертовой матери соль! Сейчас подышу и все пройдет!       Уже вскоре Зоя продолжала:       — В судебном заседании не было представлено ни единого доказательства, что моя подзащитная совершила то преступление, в котором ее обвиняют. Кроме того, я не согласна с тем, что моя подзащитная в принципе не могла делать то, что положено делать врачу. Когда речь идет о спасении жизни, ей не могла позволить ее совесть отправить эту женщину в больницу, чтобы там ей все сделал настоящий врач. Да, моя подзащитная совершила ряд ошибок, поэтому я вынуждена просить суд переквалифицировать статью на 1080-ю и, исходя из этого, обязать мою подзащитную принести церковное покаяние и обязать университет восстановить мою подзащитную в числе вольнослушательниц, чтобы она могла, как это и требует статья, сдать экзамены, чтобы она могла продолжить свою врачебную деятельность.       Глаша все думала, стоит или нет говорить о своей справке. В целом, имитировать выкидыш было бы достаточно просто — полдня в больнице, пара дней дома, кислое лицо еще неделю потом. Однако Зоя все так красиво начала, зачем портить дело такой низменностью…       — Ваша честь, — начала последнее слово Глаша. — Я поняла одно: надо было просто отказать этой женщине в помощи. Заплатила бы на второй раз от десяти до пятидесяти рублей штрафа. Но не смогла же, пожалела идиотку!       Приговор Зоя слушала, затаив дыхание:       — …признать Труфанову Аглаю Дмитриевну виновной, — Зоя не поняла, что в любом случае оправдания ждать не стоит, — в преступлении, предусмотренном статьей 1080… —       Зоя чуть обрадовалась, — …запретить практику…       О восстановлении в числе вольнослушательниц университета не было и речи.       — Могла бы не позориться и не надеяться на то, что эту фельдшерицу осудят, — прокомментировал Владимир Геннадьевич, обращаясь к дочери.       Глаша поблагодарила Зою, вышла в коридор.       — Прекращайте превращать дом в операционную, еще раз так не повезет, — прокомментировал господин Асадчий. — Три года тюрьмы — самый гуманный и, одновременно, справедливый вариант. А скоро и вовсе перестанете быть несовершеннолетней. Хотя, чисто формально, какое несовершеннолетие, если дама замужняя.       Глаша промолчала.