Часть 26. Апелляция

      На адвокатессу ей скинулись снова. Дусечка и товарищи, хотя Глаша явно чувствовала себя неловко и пыталась вернуть деньги.       — Евдокия, купите на эти деньги пряники каторжанам, — говорила Глаша. — Что я, Геллер денег не могу сама заплатить?       — Это взаимовыручка товарищей, Глаша, — ответила Дусечка. — Вчера ты не побоялась вынести лекарства из больницы — сегодня для тебя нашлись деньги на адвокатессу. А завтра, может быть, ты или сама, или посоветуешь кого-нибудь, кто не предаст, избавишь от счастья материнства.       Последняя фраза показалась издевкой. Глаша резковато сказала:       — А потом товарищи соберут вещи и гостинцы в дорогу на каторгу. Спасибо, не надо.       — Хорошо, Глаша, — произнесла Дусечка. — А послезавтра ты лекарство от кашля больному товарищу принесешь.       Анечка перебирала в голове варианты, как можно помочь подруге.       — Примиряться за деньги надо было до первого приговора, — говорила она. — Глаша, фамилия председательствующего еще неизвестна?       — Нет, — ответила Глаша. — Еще неизвестна.       — Я даже не знаю, кто был бы лучше, — сказала Анечка. — Может, и Ягодин, дело-то сугубо уголовное, без намеков на политику.       — Зато моя биография с намеками на политику, — прокомментировала Глаша.       Через несколько дней, случайно увидев Анечку в университете, Глаша безрадостно сказала:       — Узнала фамилию председательствующего. Твой тезка.       — Ту девицу, то есть, не девицу осудили за намерение избавиться от живого плода… — задумалась Анечка. — Глашенька, у тебя тоже будет статья с живым плодом. Это попустительство господина Асадчего в твою пользу, что вы с той девицей по разным статьям прошли.       Огорченная Глаша вернулась домой.       — Мама, — произнесла девушка. — Расскажи мне про жизнь в ссылке.       — В уголовной ссылке не была, — ответила Машунька. — Политические ссыльные снимают угол там, где будет велено. А будет велено у того, что будет докладывать, куда положено, о каждом твоем шаге. Ехать надо семьей, иначе развод. Так что уговаривай Никиту ехать с тобой.       — Никого я уговаривать не буду, — сказала Глаша.       — Значит, это потеря прав семейственных по приговору суда, — произнесла Машунька. — На этот дом, к слову сказать, тоже. Семейным, Глаша, в ссылку нельзя, это мы с тобой могли бы по малолетству скататься, вдвоем поехать, чтобы потом вдвоем вернуться и в городе тебя не оставлять, права семейственные не терять…       Женщина задумалась и спросила:       — Адвокатесса что говорила?       — Да ничего особенно не говорила, — вздохнула Глаша.       Незадолго до судебного заседания с Владимиром Геннадьевичем немного поговорил секретарь суда, чтобы, возможно, отменить заседание — к чему, если приговоры все равно уже есть?       — Вы же понимаете, что если фельдшерицу отправлять в ссылку, то и вашу дочь тоже, — произнес секретарь.       — Дочь несовершеннолетняя, раскаявшаяся, самостоятельно заявившая о преступлении, в том числе, и своем, все осознавшая, — ответил Владимир Геннадьевич. — А фельдшерица считает себя неправой только в том, что соблаговолила вернуть эту сотню, которую брала в залог в качестве несостоявшейся взятки.       — А зачем вам это нужно? — полюбопытствовал секретарь.       — У меня дочь по приговору суда под родительским надзором, а фельдшерице ничего не было — несправедливо, — произнес мужчина. — Хочется хотя бы минимальной справедливости.       — Дочь тоже ведь могут сослать, — сказал секретарь.       — Да пусть ссылают! — воскликнул мужчина. — Тоже не ангел, может, задумается о чем.       Дело шло явно не в том русле, на которое надеялась Глаша. Казалось, живой плод уже доказали, поэтому девушка грустно смотрела перед собой и думала, стоит или не стоит обнародовать свою справку о беременности.       — Оспаривается приговор Аглае Бо… — Александр Васильевич вовремя понял свою ошибку и поправился, — …триевне.       «Да хоть Поебуновне», — подумала Глаша.       — Так как приговор Ларисе Владимировне не подвергается сомнению, а статья 1934 Уложения говорит о том, что наказание по статье 1933 возвышается одной степенью, если его совершил врач или акушер, то полагаю обоснованным просить суд приговорить Труфанову Аглаю Дмитриевну к трем месяцам ареста, — подытожил Александр Васильевич.       — Ваша честь, — Зоя только сейчас заметила логическую ошибку в статье, которую озвучил прокурор. — Для начала стоит сказать, что Аглая Дмитриевна не является врачом или акушером — она фельдшерица. Поэтому в случае, если суд посчитает, что Аглая Дмитриевна виновна в совершении преступления, предусмотренного статьей 1933, то есть изгнании живого плода, я бы просила суд отправить мою подзащитную под надзор матери ввиду ее несовершеннолетия. Но я настаиваю, что фельдшерица уж точно могла отличить существующую беременность от уже окончившейся, поэтому полагаю, что приговор не может быть пересмотрен.       Глаша от последнего слова отказалась — а что говорить, если нечего. Пока Варнецкий уходил для постановления приговора, девушка спросила:       — Суд вправе присудить больше, чем просил прокурор?       — Да, вправе, — ответила Зоя. — Но обычно так никто не делает. Два месяца реалистичнее. Попросите водить вас в больницу на работы.       Александр Васильевич, услышавший этот разговор, незаметно чуть помахал рукой. Вспомнив одно из судебных заседаний, тоже с Глашей, Зоя сказала:       — Ну, как говорится, делать, как сделала ваша матушка про «рожденную от отца-дворянина, но без брака», не знаю, советовать ли.       — Чтобы уже взрослую женщину в тюрьме отхлестали до полубессознания? — возмутилась Глаша. — Да ни за что!       Александр Васильевич, казалось, пытался что-то подсказать, но Зоя это упорно не понимала. Мужчина хотел уже поговорить с супругой в коридоре, но в зал суда вошел Варнецкий.       — …приговорить к двум месяцам ареста… — Глаше стало несколько нехорошо.       «Или пусть меняют приговор на розги, потом отлежусь недельку и не придется тратить даже месяц жизни на тюрьму? — невольно подумала Глаша. — Нет, нельзя. Замужняя же. Мужа позорить, его дворянство, даже не коняры, которого не жалко, да и потом неделю быть не в себе… Зачем оно надо?»       — Аглая Дмитриевна, думаю, раз вы все равно в суде, просить о замене наказания на штраф или домашний арест целесообразно сейчас, — произнес Александр Васильевич.       — Начните со штрафа, — шепнула Зоя.       — Ваша честь, я прошу заменить наказание кратковременным арестом на штраф, — сказала Глаша.       — Тридцать рублей за совершенное деяние — это несоразмерно, — произнес Варнецкий. — Отказываю.       — Тогда я прошу разрешения отбыть этот арест дома, — продолжила Глаша.       — Вы, Аглая Дмитриевна, чуть было человека не убили, — ответил Варнецкий. — Два месяца — это больше из-за несовершеннолетия. Менять приговор я вам не буду. Судебное заседание окончено.       К Глаше подошел конвой, повел куда-то. Зоя с грустью посмотрела девушке вслед. Александр Васильевич, подойдя к супруге, сказал:       — А если по справедливости, сослать ее были должны. Как и так называемую девицу.       Глашу привели в тюрьму. Вздохнув, девушка произнесла:       — А если я дворянка не по рождению? Если я к неприкосновенности тела легче отношусь? Зачем камеры засорять приличными людьми?       — За что судимая и на сколько? — спросил кто-то.       — Два месяца за абортницу, — ответила Глаша. Вдруг в голову девушки пришла неожиданная мысль и они произнесла. — Два месяца — это от двадцати до тридцати ударов. А сколько это в денежном эквиваленте? Дворяночка же, все же, не положено.       — Сотня рублей, — раздалось в ответ.       — Не смешно, я в ценах разбираюсь, — сказала Глаша. — Тридцать рублей — это если в пользу государства. А здесь должно быть меньше, потому что не в пользу государства.       — А что же тогда суд не просила? — удивился спрашивающий.       — А суд не разрешил, — ответила Глаша.       Путем некоторых торгов удалось сойтись на десяти рублях. Глаша выскребла практически последнюю мелочь из сумочки — десятый рубль собирала буквально по копейкам, отдала деньги, удостоверилась в том, что сделана запись про «со слов осужденной, родилась мещанкой» и «два месяца ареста были заменены двадцатью пятью ударами розгами», вышла на улицу. С чистой совестью вздохнув свежий воздух полной грудью, Глаша чуть поежилась от мысли, что могла и вправду пробыть два месяца, если не больше, за решеткой, после чего вернулась домой.       Машунька плакала. Успокаивала себя тем, что два месяца — это не ссылка, но все равно никак не могла успокоиться.       — Мария Николаевна, но ведь у Глаши есть справка о якобы беременности, — на этом моменте Машунька удивилась. — Вы не знали?       — Нет… — растерялась Машунька. — Она мне не говорила.       Вдруг женщина поняла, что «якобы беременность» — это не беременность на самом деле, и чуть успокоилась — возможным внукам ничто не угрожало.       — У нее справка, у нее буквально завтра живот с поясницей прихватит — ее и заберут обратно на работу, — попыталась пошутить Зоя. — Уйдет на длительную смену.       — Все может быть, — вздохнула Машунька.       Возвращение Глаши было неожиданным. Увидев дочь, Машунька разрыдалась, после чего бросилась ее обнимать.       — Как? — спросила Машунька.       Глаша достала из сумочки бумагу. Прочитав про замену приговора, женщина чуть ужаснулась, а потом спросила:       — А как такая бодрая? Или еще опий действует? Умудрилась выпросить?       — Десять рублей расхода, — ответила Глаша. — Надо же, Варнецкий не стал менять приговор!       — Главное, что все хорошо закончилось, — произнесла Машунька.       Зоя вскоре ушла, а Машунька на всякий случай спросила дочь:       — Точно десять рублей?       — Да, точно, — ответила Глаша. — Но я бы и больше заплатила, лишь бы уйти домой.       Вдруг девушка поняла, о чем речь, и добавила:       — Нет, это несоразмерно. И не потому что замужняя. А потому что мерзость еще та.       — И хорошо, что дома, — сказала Машунька. — Хорошо…       Женщина немного помолчала и произнесла:       — Только пожалуйста, Глашенька, не надо дома ничего делать. И в больнице лучше лишнего не делать, на второй раз обычно все хуже бывает.       — Хорошо, дома хирургический кабинет закрываю, — согласилась Глаша.