Часть 27. После суда

      Слухи о том, что «замужняя дочь Гусельниковой пошла по стопам матери и откупилась» ползли по городу. Глаша, узнавшая об этом в больнице, сперва выматерилась, а потом сказала:       — Да пусть хоть заобсуждаются — не моя забота. Главное, что все уж точно закончилось.       Однако этим же вечером, болтая с Анечкой во дворе ее дома, Глаша чуть нервно рассказывала:       — Никита во всем хорош. Кроме одного. Кроме того, что он зациклен на том, что «каторга — это нет человека».       Увидев рядом на дереве импровизированную качельку из веревки и маленькой дощечки для сидения, Глаша пересела, проверила, что ветка точно не обломится под ее весом, начала яростно раскачиваться, комментируя:       — У начальницы, говорят, любовник до мужа был. Так этот любовник, кандального звона с детства наслушавшись, проклятую царскую власть не любил! А Никита как когда-то узнал в детстве, что какой-то мужик с каторги так никогда и не вернулся, так и никак забыть его не может! Не те выводы сделал! Понятно, за меня боится, но не так бояться надо, не так!       Девушка раскачалась до того, что практически начала касаться ногами других деревьев. Чуть испугалась, что может слететь с этой качели, начала ждать, пока конструкция остановится. Вскоре соскочила, с размаху плюхнулась на лавочку, сказала:       — Нет, все же хорошо, что я мещанкой родилась. У дворян, конечно, прав больше…       Глаша почувствовала шаги сзади, обернулась. Увидела Илью Николаевича. Испуганно замолчала.       Илья Николаевич тоже ничего не говорил. Глаша, решив, что нужно прокомментировать, сказала:       — Вот я и говорю: хорошо, что мещанкой родилась. Сказала в тюрьме, что родилась мещанкой — никто не стал выяснять нынешнее сословие. Двадцатью пятью розгами отделалась.       — Какое у вас хорошее здоровье, барышня, что на следующий день скачете как коза, — ответил Илья Николаевич и ушел обратно.       Глаша дождалась, чтобы Илья Николаевич уж точно ушел, спросила:       — Он же в тюрьму не пойдет и не скажет другим, чтобы разобрались, почему так произошло?       — Да даже если и пойдет, время обратно не отмотать, твоя ситуация уже завершена, — ответила Анечка.       Однако дело повернулось слишком неожиданным образом. На следующий день к ней в больницу пришли люди из полиции. Ничего особенно не объясняя, куда-то повезли. Увидев, что они приехали в суд, Глаша донельзя испугалась.       «Вот идиотка, говорила же мать не лазить к Варнецким — нет, дома места было мало!» — обругала себя Глаша.       Вскоре пришел какой-то неизвестный мужчина.       — Аглая Дмитриевна, есть не единичные жалобы, что тюремные служители нарушают закон, — сказал кто-то из суда. — Не раз и не два вместо розог брали в руки плеть, потому что им так проще. Вас, женщину дворянского сословия, и вовсе обесчестили подобным. Поэтому врач должен вас осмотреть и хотя бы выяснить, не был ли нарушен закон окончательно.       Глаша побледнела. Этого врача она не знала, казалось, даже ни разу не видела в больнице.       — Довольно того, что я в тюрьме перед мужчиной раздевалась. Пусть женщина освидетельствует.       «Женщин я хотя бы более-менее по курсам знаю, если не всех, то часть», — подумала Глаша.       — Нет, Аглая Дмитриевна, кто пришел, то и пришел, — раздалось в ответ.       Глаша окаменела. Потом взяла себя в руки, вошла в какое-то помещение.       — Вы заставляете меня еще раз унижаться, — произнесла Глаша.       Мужчина ничего не ответил.       Глаша сняла платье, задрала до плеч нижнюю сорочку.       — Можете смотреть, — произнесла девушка.       Врач увидел два достаточно больших синяка на лопатках, сказал:       — Можете одеваться.       Глаша молча вышла в коридор. Вспомнила, как не очень давно они с Никитой целовались на полке́ в бане, а потом она поскользнулась и съехала на пол, тормозя лопатками. Задумалась, что же будет дальше…       — Это не плеть — более чем уверен, — отдавая заключение, комментировал врач. — И на двадцать пять ударов тоже не особенно похоже. Так, может быть, стеганули пару раз для острастки…       — Аглая Дмитриевна, — сказал кто-то. — Два месяца вам отбыть в тюрьме придется. Так уж и быть, со вчерашнего дня.       — Ничего не знаю, — ответила Глаша. — Значит, сначала меня должны были опозорить, а потом все равно в тюрьму? Да не дождетесь!       Через некоторое время Глашу и вправду отпустили. Доказать, что замена наказания была фикцией, не удалось, однако фраза Варнецкого «в один прекрасный день вы все равно же отправитесь за решетку надолго» застряла в голове Глаши.       — Яков! — вечером решила переговорить девушка. — Ты же много чего видел, скажи: меня же все равно рано или поздно посадят?       — Смотря за что, — ответил Яков. — Если за абортниц — то да, сошлют обязательно. Причем уже вскоре. Быть может, даже за следующую.       — А если через больницу? — спросила Глаша.       — Через больницу — тут уже как повезет, — сказал Яков. — Но лучше пока что этой темой не заниматься.       — А если в целом? — продолжила Глаша. — Если не углубляться в детали.       — А в целом, Глаша, да, такие на свободе всю жизнь не всегда ходят, — ответил Яков.       — Но я же перестала лезть к Филатову, — сказала Глаша. — Материть его перестала, других тоже. Пациенты не в счет. С политикой прекратила все отношения, подарочки каторжанам не считаются.       — Склад характера у тебя, Глаша, такой, что много кому поперек горла встала и при выборе «штраф или арест», боюсь, штрафа уже не будет, — произнес Яков.       Этим же вечером в окошко Глаши постучали.       — Аглая Дмитриевна, вы же от беременности избавляете, — утвердительно произнесла девушка.       — Кто вам такое сказал? — спросила Глаша.       — Да все говорят, — ответила девушка. — Вас же за это недавно пытались судить. К счастью, безуспешно.       — Что надо? — резковато сказала Глаша.       — Помочь мне, — произнесла девушка. — Можно в больнице, чтобы не было лишних слухов.       Глаша растерялась.       — Дважды не повезти не должно, все обойдется, — продолжила девушка. — Я никому не скажу.       — Нет, барышня, не верьте слухам и таким я не занимаюсь, — подумав, ответила Глаша — все-таки, знаний для успешной помощи, пусть даже в больнице, было недостаточно.       Решив не искушать себя, Глаша отошла от окна. Девушка чуть-чуть постояла и ушла.       — Дмитрий Геннадьевич, она отказалась, — произнесла девушка, на следующий день придя в жандармерию.       — А я говорил, что она не настолько умалишенная, чтобы соглашаться сразу же после суда, — прокомментировал Николай.       — Хорошо, Наталья Алексеевна, так уж и быть, я засчитаю вам эту попытку помощи жандармерии, — произнес Филатов. — Но помните, что это только первая часть, вам еще придется помочь нам.       — Да, конечно, — ответила девушка.       Николай проводил Наталью взглядом и спросил:       — В чем виновата?       — Дурная гимназистка, кружки, листовки — ничего нового, — ответил Филатов. Опережая следующий вопрос, добавил. — К сожалению, девица. Или брешет, будто собака. Поэтому отрабатывать долги ей еще долго.       — Что же, пусть отрабатывает, — прокомментировал Николай.