Часть 58. Новость

      Со временем Серафима более-менее «стала походить на человека», как выражалась Эльвира Марковна. Начала брать грудь, чуть-чуть прибавила в весе и начала быть похожей на обычного новорожденного ребенка, а не «ни ребенка, ни котенка», как писал в своей сказке Пушкин. Эльвира Марковна с трудом передвигалась по комнате и даже не думала, чтобы выйти на улицу.       — Матушка, — в очередной раз пришла к ней Зоя. — Такое чувство, что малютка придет в себя быстрее вас.       По мнению Зои это должна быть если не шутка, то как минимум подбадривающая фраза, прямо провоцирующая на «ты что, Зоя, и у меня все будет хорошо». Однако Эльвира Марковна с грустью ответила:       — Так что ты хочешь, Зоенька, у нее еще все впереди, а мне сколько лет?       — Матушка, — удивилась Зоя. — Вам не так уж и много лет. Как говорил Владимир, только бабы в деревне себя в сорок лет старухами считают.       — Вот видишь, Зоенька, как важно не забывать о предохранении, — произнесла Эльвира Марковна. — А я забыла… Результаты ты видишь сама.       — Матушка… — удивилась Зоя. — Да что в этом такого? Рожать детей — как раз женское дело.       — Родительское воспитание даже через годы не пропало, — улыбнулась Эльвира Марковна. — Даже Владимиру не удалось его окончательно вывести.       Глаша сидела на подоконнике в больнице и грызла яблоко, которое ей передал кто-то из родственников больных в виде гостинца. Хотелось с кем-нибудь почесать языком, однако идти к медицинским сестрам — опускаться до их уровня, чего душа категорически не приземлила, а в ординаторской было пусто.       Мимо прошел Яков.       «Так себе собеседник», — подумала Глаша, но все же спрыгнула с подоконника и спросила:       — Яков, а что это за штатный, назовем его, крестильщик? И зачем, я слышала, эту девочку, которая еле родилась, возили «докрешивать»?       — Так положено, — ответил Яков. — Там, что ли, миром мажут? Не знаю, не вникал особенно. А Лизавета Авдеевна — она, Глаша, побольше нашего верит, поэтому пусть лучше она ребеночка окрестит, нежели тот, кто вообще мало что в этом понимает. И она благословение брала на это, скажем так, действие.       «О, прекрасно, вот и повод появился, — подумала Глаша. — А будет слишком много говорить о религии — уйду под предлогом, что трудиться надо».       Лизавета Авдеевна была женщиной непонятного возраста, однако судя по рукам и шее — лет так пятидесяти.       — Лизавета Авдеевна, — практически сразу начала Глаша. — А зачем вообще брать благословение на крещение детей без священника? Я так понимаю, — Глаша кое-как вспомнила то, что однажды слышала раньше, — что позволительно любому человеку так делать, если нет иного выхода.       — Христианину желательно брать благословение на любое действие, — ответила Лизавета Авдеевна. — Но, Аглая Дмитриевна, вы полностью правы. Окрестить человека, если есть угроза жизни, может каждый. Вы же знаете, как это делается?       — Да, знаю, — сказала Глаша.       К немалому удивлению Глаши Лизавета Авдеевна оказалась достаточно приятной собеседницей. Многое знала не только из вопросов богословия, но и из медицины. Буквально за получасовой разговор девушка узнала пару моментов из сестринского дела, о которых Глаша даже не слышала. Делая вид, что она все это знает, девушка узнала еще немало разностей, которые ей были не нужны, но, возможно, когда-нибудь бы пригодились.       — Аня! — чуть позже решила рассказать обо всем Глаша. — Ты только представь, что мне Лизавета Авдеевна рассказала!       Анечка внимательно выслушала, как ей казалось, слишком элементарные базовые прописные истины и спросила:       — А как же ты, Глаша, без всех этих знаний трудилась?       — Глашка — хирург, — ответила девушка. — Хирургу необязательно все это знать. Хирургу достаточно знать то, ему на операции пригодится, потому что все остальное сделают вот такие Анюты и Лизаветы Авдеевны.       — Вот такие Анюты, Аглая, скоро станут помощниками присяжного поверенного, — уточнила Анечка. — И если будут сидеть напротив прокурора, то исключительно для того, чтобы представлять интересы своего подзащитного.       Глаша чуть расстроилась. Последний раз напротив прокурора она сидела не так давно и это было явно не место присяжного поверенного или его помощника.       — Я бы не хотела вот так всех защищать, — честно сказала Глаша. — Даже политических. А на одних политических далеко не уедешь, придется и с уголовниками петь соловьем, вроде: «Он был не виноват, это все проклятый царь виноват и довел его до такой жизни».       — А придешь просто посмотреть на меня и поддержать? — спросила Анечка.       — Конечно, — ответила Глаша.