Часть 59. Первый процесс

      На первый процесс «второй адвокатессы», казалось, пришла чуть ли ни половина города. Все: жандармерия, любопытствующие из суда, полиция, просто «левые люди» решили посмотреть на то, как чуть ли ни зарождается новое неожиданное явление — «баба вместо адвоката».       Зоя в качестве гражданской представительницы обыкновенно виделась кем-то средним, между шутом гороховым, той, которую муж выпинывает время от времени в суд, чтобы не натворила ничего сама, и просто достаточной обеспеченной женщины, которой больше нечем заняться. Но дочь судьи, да еще и которую умудрились сделать студенткой университета, причем далеко не по идее отца, и которая буквально на первом году обучения вышла в суд — да как на такое не посмотреть? Кто-то ставил ставки на то, насколько убедительная или неубедительная речь будет у гражданской представительницы, кто-то предполагал, что отец решил вывести дочь в свет и таким образом тоже. Ведь если был первый выход в свет, как и положено дворянской дочери, то почему бы не быть «первому выходу в свет» в контексте суда?       — Да это как-то больше недостаток для невесты, что она увлечена учебой и допускает возможность если не служить, то вот так зарабатывать деньги, — произнес кто-то.       — А вдруг кому-то будет плюсом? — появилась другая версия.       Анечка сидела в кабинете отца. Красивое и, одновременно, строгое деловое серое платье сидело прекрасно, волосы были убраны в аккуратную прическу.       — Аня, — произнес Илья Николаевич, глядя, как дочь приглаживает парочку волосков, которые чуть торчали.       — Не слишком правильно полуадвокату сидеть в вашем кабинете? — спросила Анечка. — Да, я думала об этом. Но, надеюсь, другие поймут, не будут обсуждать и осуждать.       — Да я не об этом, Аня, — махнул рукой Илья Николаевич. — Мне сон нехороший снился. Так что ты будь осторожна, не болтай лишнего.       — Как госпожа Чернышева? — улыбнулась Анечка. — Не буду, папенька.       Девушка немного подумала и спросила:       — А о чем был ваш сон, папенька?       — Да как ты во время прений сказала глупую речь о роли царской власти, призвала к ее свержению, и тебя отправили на пять лет на каторгу, — ответил Илья Николаевич. — Председательствующий был другой, жандармерия столичная — ну вот и все, в целом.       Анечка замолчала. От мысли, что все может сложиться и так, стало донельзя страшно. Однако чтобы не показывать свое волнение отцу, девушка решила немного поправить платье, чем она уже занималась — надо же выглядеть идеально!       — Красавица невеста, — искренне произнес Илья Николаевич. — Замуж выйдешь — и университет заканчивать не придется.       — Зачем же вы так, папенька? — улыбнулась Анечка.       — И что в этом такого? — ответил мужчина, отвлекая себя от мыслей, как в том самом сне Ирочка выходила замуж за пономаря, а к Анечке прямо в зале суда подошел конвой. — Нет ничего дурного в том, чтобы оставить учебу, если на горизонте появится тот, с кем захочется связать свою жизнь. Ты же не гимназию бросаешь. Хотя и гимназию бросить можно.       В целом, дело было достаточно простое. Некий студент физико-математического отделения, будучи в трактире, непристойно обругал царя, оскорбленные невольные слушатели привели полицию, а вскоре дело ушло в жандармерию. Студент не был пьян, но кружка пива сыграла в его пользу — вместо шести-восьми лет каторги ему, как пьяному и заранее не планировавшему сей перформанс, грозило от полугода до года тюрьмы.       Прокурор в своей речи запросил для подсудимого семь месяцев тюрьмы, пришла очередь говорить и Анечки.       Девушка встала. Чувствовала себя более чем уверенно: она, можно сказать, в «родном» суде — была уже здесь не раз.       — Ваша честь!       Перед вами — не злодей, замышляющий цареубийство, но несчастный человек, впавший в тяжкое заблуждение под властью хмельного дурмана. Позвольте мне, защитнику, возвысить голос в его пользу — не ради оправдания порока, но ради справедливости, ради милосердия, ради самой сути нашего христианского закона.       — О, как начала, — прокомментировал Николай. — С риторикой все хорошо. Василий мне точно проспорил.       — И себя скромненько назвала — «защитник», — ответил Филатов. — Не «мой подзащитный», как госпожа Геллер.       — Вспомним: закон различает умысел и словесную несдержанность. В деянии моего подзащитного нет ни холодного расчёта, ни продуманного замысла.       — Ну вот, назвала все же его подзащитным, — прокомментировал Филатов, а Анечка продолжала:       — Есть лишь пьяный бред, вырвавшийся из уст человека, утратившего власть над собою. Разве не знаем мы из опыта веков: хмель развязывает язык, но не порождает воли? Разве не гласит народная мудрость: «Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке»? Но здесь — не трезвый умысел, а пьяный хаос!       Обратимся к самому тексту Уложения. Его мудрые статьи проводят чёткую грань: за умышленное оскорбление — каторжные работы; за сказанное «по неразумению, невежеству или в состоянии опьянения» — тюремное заключение.       Мой подзащитный не готовил покушения. Он не собирал сообщников, не приобретал оружия, не вынашивал плана. Его «обещание» — не более чем пустой звук, рождённый дурманом. Разве справедливо карать его как государственного преступника, когда закон прямо указывает на смягчающие обстоятельства?       Вспомним дух русского правосудия — не слепую месть, но разумное воздаяние. Наш великий государь, чьё имя столь неосторожно было упомянуто, милостив и мудр. Разве не учил он нас, его предшественник: «Милость к падшим призываю»? Разве не ведомо, что даже в самых строгих законах есть место для снисхождения к слабости человеческой?       — Ну риторике ее и вправду хорошо выучили, — повторил Николай.       — Ваша честь! Перед вами не враг престола, но заблудший сын Отечества. Он уже наказан — стыдом, раскаянием, страхом перед содеянным. Достаточно ли будет для справедливости ещё и тюремных стен? Или мы проявим ту самую христианскую добродетель, о которой так часто говорим?       Прошу вас:       Первое — учесть состояние опьянения как смягчающее обстоятельство.       Второе — признать отсутствие прямого умысла на преступление.       Третье — назначить минимальное возможное наказание.       Пусть этот приговор станет не только актом правосудия, но и актом милосердия. Ведь истинная сила закона — не в жестокости, а в способности различать, прощать и возвращать заблудших на путь истинный.       Благодарю за внимание.       Анечка села.       — Ей надо было перед присяжными выступать, — произнес Николай. — Они такое любят. Но здесь дело не из тех, в которых могут быть присяжные.       — А Чернышева, — сказал Филатов. — Да я не сомневаюсь, она начала бы и четкие сроки называть, и предлагать что-нибудь в стиле «а пусть деньги заплатит», «а давайте ему приговор на розги поменяем».       — Этот дворянин, — уточнил Николай.       — Она и, будь он титулованным дворянином, и не такое бы придумала, — ответил Филатов.       Зоя тоже была в этот день в суде. Речь Анечки не произвела на нее ни малейшего впечатления: ну да, красиво, и что с того? А как же обличить все пороки проклятой царской власти? А подсудимому какой прок со всего этого? Ну да, приговорили его к полугоду тюрьмы, так, может, его бы и без Анечки приговорили бы к такому же сроку.       — Саша, это не адвокат, не адвокатская речь, — произнесла Зоя, выйдя из зала суда. — Вообще глупость, только зря деньги выброшены.       — Такие речи вполне могут помочь при уголовных делах, — ответил Александр Васильевич.       — Да лучше бы не позорилась, пытавшись залезть в политику, — сказала Зоя. — Да, кому-то, может, и понравилось, а как по мне — глупость полнейшая.       По случаю успешного дебюта Анечку дома ждал пирог. Вполне искренне порадовавшись тому, что ей окончательно удалось помочь тому, кто ругал царя на трезвую голову, хоть и без заранее обдуманного намерения, на следующий день девушка делилась радостью с Глашей.       — Вот так, и выступила в суде, и до этого неплохо потрудилась, и деньги за все получила, — произнесла Анечка.       — И из больницы скоро уйдешь? — спросила Глаша.       — Скоро — не скоро, ведь надо и учиться, и чтобы меня другие к себе гражданской представительницей звали, но когда-нибудь точно уйду, — ответила Анечка. — Например, после окончания учебы.