Часть 62. Так бывает...

      Несколько напуганная предыдущими неудачными родами, да еще и в гимназии, Зоя практически все время проводила как приличная мать семейства. Пару недель назад акушерка предсказала ей рождение ребенка примерно через месяц, однако в такие прогнозы молодая женщина не особенно верила. Ведь все это предположения, а что может произойти на самом деле — никто не знает.       С другой стороны, Александра Витальевна была донельзя счастлива, что дочь наконец-то, хотя бы в шестой раз, ведет себя правильно: выходит только в палисадник, не ходит куда-то далеко. Даже к родителям не посчитала возможным нанести визит — принимала их у себя. Михаил Павлович тоже не понимал, почему Зоя вдруг решила вести себя прилично, но просто радовался, что наконец-то дочь до этого дошла своим умом.       На самом деле рожать еще раз не пойми где не хотелось. Одно дело — дома, в привычной обстановке. Другое дело — в гимназии или во дворе суда. А с учетом того, что на улице достаточно морозно, во дворе и не родишь, придется заходить в помещение.       Сегодня, казалось, начались схватки. Зоя невольно взглянула на календарь — второе декабря, еще рановато. Но, не желая рисковать, отправила за акушеркой, хоть и понимала, что еще рано — даже воды не отошли.       Акушерка прибыла достаточно быстро. Осмотрела, хотя схватки уже явно заканчивались, сказала:       — Так бывает. Еще рано, ждите.       В том, что «так бывает», Зоя не сомневалась — так уже бывало. Но воспоминания о том, что она прямо в классе терпела «так бывает», пока Варнецкая не сказала, что это не «так бывает», а она, Зоя, уже рожает, были слишком неприятными.       — Да пошло оно все к чертовой бабушке, делать мне больше нечего, чем месяц под домашним арестом сидеть! — воскликнула Зоя и пошла в гимназию.       Гимназия без нее и Эльвиры Марковны казалась какой-то «не такой». Да, вполне либеральное учебное заведение, нет гимна, нет молитвы перед уроками, но ни на уроке литературы никто не пытался рассказать девочкам о стихах, «которые знать не положено», ни на уроке истории не давал задание анализировать причины Французской революции.       «Вот так, пока сидишь дома, и превратят то, что ты с таким трудом создавала, в обычное учебное заведение для девочек, — с грустью подумала Зоя. — Разве что с полноценной программой, как у юношей».       После окончания уроков Зоя зашла к Лизавете. Документация была в образцовом порядке — не придраться.       — Елизавета Васильевна, как дела в гимназии, в целом? — спросила Зоя.       — Ничего нового, — честно ответила Лизавета. Да, были и вопросы с дисциплиной, и с успеваемостью, но все вполне себе буднично решалось. Да, один раз она чуть было не приколола к груди виновной табличку с описанием ее хулиганств, но вовремя вспомнила, что начальница заведения против подобного, поэтому ограничилась фразой, что такой табличке только и место на ее груди, этакой бесстыдницы, но вместо этого она сейчас пойдет к стене и встанет там.       — Елизавета Васильевна, ну и что, что это как-то из институтских вещей, зато, может, задумалась бы, — удивилась Варвара.       — Варвара Николаевна, Зоя Михайловна не одобряет подобный вид наказания, — не вдаваясь в детали, ответила Лизавета.       — А как учится Людмила? — спросила Зоя.       — На тройки, — произнесла Лизавета. — Насколько эти тройки правдоподобны или поставлены учителями из жалости — не подскажу. Отец Владимир даже четверки и иногда пятерки ставит девице. Видать, из жалости и для того, чтобы не одни тройки у нее были.       — Софья? — продолжила Зоя.       — Удовлетворительно, — ответила Лизавета. Увидела изумленный вид собеседницы, добавила. — Ну вы же, Зоя Михайловна, за идеальную успеваемость и идеальное поведение. А у Софьи оно с погрешностями. Поэтому удовлетворительно.       Зоя открыла журнал. И вправду, у Сони были и четверки, и тройки — все как в дневнике. Чуть удивившись, что Лизавета отвечает ее словами, молодая женщина произнесла:       — И хорошо, что удовлетворительно. У Александры?       — Говоря вашими словами — неудовлетворительно, — сказала Лизавета. — Потому что и четверки, и тройки.       — Меньше отцу надо дневники подписывать, — ответила Зоя и открыла журнал, чтобы увидеть полную картину оценок.       Небольшое число троек, четверок больше, чем хотелось бы. И одна единица.       — Вот точно, в ту неделю, когда отец дневник подписывал, — произнесла Зоя и добавила. — Спасибо вам, Елизавета Васильевна. Надеюсь, после Рождества уже смогу сама выйти в гимназию.       — Да вы не торопитесь, Зоя Михайловна, приходите в себя, сколько надо, — ответила Лизавета.       В глубине души Зоя понимала, что стоило бы строго отчитать дочь за такие отвратные оценки. Однако устав после похода в гимназию, Зоя ограничилась короткой фразой:       — Александра Владимировна, за оценки, ниже тройки, буду лишать обеда.       Саша, немного опешив от неожиданно мягкой реакции матери, решила немного защитить себя:       — Мама, но ведь за эту единицу Зинаида Павловна меня и без того оставляла после уроков.       То, что она оставалась на полчаса, Саша решила не уточнять — какая разница, оставляла — и все.       — Это ее обязанность, — ответила Зоя. — А моя обязанность как матери — обеспечить вашу пристойную подготовку к жизни. Чтобы вы, когда пойдете в университет, как и хотели, смогли там учиться. Елизавета Васильевна вашу успеваемость называет неудовлетворительной и это вполне справедливо.       Саша не стала развивать диалог — еще договорится до чего-нибудь и это «что-нибудь», в самом лучшем случае, будет: «Учите материал и сдавайте мне лично». Зоя, понимая, что ей лучше отдохнуть, пошла к себе.       «Так бывает» повторилось через три дня. В жандармерии. Памятуя о том, что «так бывает», Зоя усиленно старалась не обращать внимания на небольшую досадную неприятность, как она назвала подобное.       Гимназистке, удалось помочь, если это можно было назвать помощью — отдали на руки родителям и уведомили гимназию. Догадываясь, что вскоре эту девицу отчислят и ее будет ожидать перевод куда-нибудь в другое место, Зоя задумалась, что может ждать малолетнюю дурочку. В министерскую гимназию ей, скорее всего, не хватит знаний, да и возьмут ли? В частный пансион? Возможно. Самообучение и сдача экзаменов за гимназический курс? Тоже выход. К ней, к Зое? Из Мариинской гимназии? Ну разве что в первый класс, не более того. Чуть хихикнув, Зоя заметила, что отвлекается от «так бывает» и вспомнила еще один вариант — вообще бросить учебу, не каждому же нужно. Хотя, раз это желающая заняться революцией… Может, и не захочет бросать. А, может, ее и не отчислят, ну мало ли…       Зоя хихикнула и вдруг поняла, что ей уже не до смеха. Неожиданно затошнило, стало не по себе.       «Но ведь воды еще не отошли…» — подумала Зоя, вспоминая слова акушерки, что они могут отходить достаточно незаметно.       Ощущения были подозрительно знакомыми — прямо как во дворе суда.       — Позовите Севастьяна Михайловича, — попросила Зоя первого, кто прошел мимо нее в форме.       Видя, что собеседнице явно нехорошо, лишних вопросов больше никто не задавала.       — Севастьянка, — выдохнула Зоя, увидев, что Севастьян возвращается с тем самым жандармом, которого просила она. — Пожалуйста, отведи меня домой.       — Могу идти? — спросил жандарм.       — Да, — ответил Севастьян. Вдруг осекся и сказал. — Пока что нет. Постой, — тихо обратился к Зое. — Рожаешь?       — Да, — потдвердила Зоя.       — А если до дома не дойдешь? — спросил Севастьян. — На дворе зима. Не рискуй, — повернулся к сослуживцу. — Позови врача.       Врач пришел достаточно быстро. В какое-то подобие лазарета, где лежала Зоя, рядом лежал только что родившийся младенец с неперерезанной пуповиной, а вход в помещение охранял Севастьян.       — В больницу надо, — сразу же сказал врач, едва взглянув на Зою, которая буквально рыдала от боли.       — Я не дойду, — прошептала Зоя.       — Сестра в жандармерии останется? — попытался пошутить Севастьян.       — Ты сам домой не пустил, — ответила Зоя.       Севастьян посмотрел на часы.       — Врач пришел через полчаса, — произнес он. — Ребеночек родился минут через пятнадцать. Ты едва успела лечь, как родила. Ты бы не дошла.       — Девочка, — произнес врач и обратился к Зое. — Вам никто не помогал родить?       — Никто, — с трудом ответила Зоя. — Севастьян Михайлович охранял вход сюда.       Александр Васильевич был на службе, когда увидел в коридоре Филатова.       — Одиннадцать лет назад преступница Гельфман родила, ну давайте соврем, в жандармерии, — начал Филатов. — Преступница Гельфман очень неудачно родила. Родила девочку.       Александр Васильевич почувствовал, что этот разговор на что-то намекает, но максимально холодно спросил:       — Какое мне дело до преступниц?       — Женщина, у которой тоже фамилия начинается на «Гел», — явно имелось в виду «Геллер», — повторила весь этот путь.       Александр Васильевич, не говоря ни слова, изо всех сил ударил Филатова по лицу так, что тот пошатнулся.       — Александр Васильевич! — возмущенно воскликнул кто-то вдалеке, однако мужчина помчался на выход.       — Лыкова? — переспросил кто-то, когда Александр Васильевич примчался в жандармерию. — Лыкова родила. Ее в больницу увезли. Судя по всему, что-то пошло не по плану.       Перед глазами появилась Мари. Александр Васильевич буквально прилетел в больницу, увидел Зою, которая явно ожидала врача.       — Вы у меня, Зоя Михайловна, всю следующую беременность, если она случится, будете сидеть дома под замком, под домашним арестом, — произнес мужчина. — Я вас в последний месяц с крыльца не выпущу! Мало мне Мари — хотите тоже вдовцом оставить?       — Пошел нахуй, — придя в себя, ответила Зоя.       Не успел Александр Васильевич хоть как-то отреагировать, как пришла сестра милосердия и сказала:       — Пожалуйста, выйдите. Подождите, если хотите, в коридоре.       Глаша, обрадованная тем, что ей впервые в жизни доверят зашивать разрывы, готовилась к операции. В очередной раз выслушала то, что говорить на каждое ойканье «а когда ноги раздвигала, не ойкала?» некорректно, несколько недовольно ответила, что она уже грамотная и постарается такого не допустить.       Потом вошла в помещение, увидела Зою. Промолчала, хотя и говорить было особо нечего, потом увидела предстоящее поле деятельности.       — Какой криворукой акушерке надо оборвать руки, чтобы так больше не делала? — спросила Глаша. — Да где, блядь, были ее глаза в этот момент?       Зоя ничего не ответила. Ведь совсем недавно она говорила, что не хочет, чтобы кто-то ее снова трогал, зашивал, все само пройдет, а ей все твердили, что без швов здесь никак и иначе дело может плохо кончиться.       — Зоя Михайловна, ваш нравственный долг — ответить, кто взялся принимать роды без элементарных знаний, — произнесла Глаша. — А то Глаша чуть-чуть однажды ошиблась, — имелось в виду неудачное избавление от беременности, — Глаше так пизды вкатили, что слов нет!       Тишина.       — Вы в этом положении все понимаете только одно? — возмутилась Глаша. — Когда называют «эй, ты» и матом?       Тишина. Однако начальнице гимназии, пусть даже бывшей, так говорить было как-то неудобно.       — Слушать меня и немедленно отвечать, — Глаша решила попытаться избежать обращения «на ты». — Какая ебанутая на всю голову косорукая акушерка так хуево приняла ребенка? Кто должен за такое по своей тупой башке получить?       — Я родила одна в жандармерии, — ответила Зоя.       Возмущение сразу сменилось жалостью.       — Придется потерпеть, — сказала Глаша, обращаясь к Зое, после чего начала говорить сама с собой. — Эти пидарасы, эти долбоебы не могли акушерку, блядь, прислать! Порвалась, блядь, от уха и до уха!       — Аглая, я была в жандармерии как адвокатесса, — произнесла Зоя.       — Да похуй, блядь, — ответила Глаша и продолжила работу.       Если в прошлый раз Зоя вернулась домой одна, без ребенка, то в этот раз ребенка отдали бы домой одного, если бы Зоя не отказалась расставаться, пусть даже ненадолго, с маленькой Надюшкой.       — Мужа к себе два месяца не подпускать, — напоследок комментировала Глаша. — Месяц не садиться, — фраза была подозрительно похожа на некоторые угрозы Филатова, однако девушка постаралась не засмеяться. — Аккуратно следить за чистотой. А то одна, знаете ли, померла одиннадцать лет назад. Тоже в жандармерии родила. Хорошего врача позвать завтра, именно врача, не акушерку, да и вообще, тут одним разом бы не обойтись…       — Аглая, — спросила Зоя. — Вы относите себя к хорошим врачам или кого-то конкретно посоветуете?       — Завтра меня с собой возьмет, а послезавтра, если все будет хорошо, сама придет, одна, — ответил Семен.       — И сильно много не ходите, лучше бы вообще полежать, — подытожила Глаша.       Зоя вошла в дом, без сил легла на кровать.       — Зоя Михайловна, простите меня, — произнес Александр Васильевич.       — Хорошо, прощаю, — на удивление, она почти не помнила слов супруга, которые сводились к чему-то на тему критики ее похода в жандармерию, однако свой ответ Зоя не успела забыть. — И вы простите меня за излишнюю грубость.       — Вас можно понять, — ответил Александр Васильевич. — Да и меня.       — Ну и давайте не будем ворошить прошлое, — предложила Зоя.