Часть 63. Обида действием

      Так плохо, казалось, ей не было никогда. Непроходящее чувство, что у нее горячка более-менее прошло, когда Зоя потрогала за руку супруга — примерно такая же, значит, горячки нет. Но книги из библиотеки Герхарда Артуровича невольно всплыли в голове. И там достаточно подробно описывалось то, как после родов «от различной заразы» умирало до трети женщин, лечение же не было описано, значит, его не было. Да, несколько страниц были посвящены важности соблюдения чистоты, но о какой чистоте можно было говорить в жандармерии? Хотя во дворе суда вообще было грязно — земля и трава, а жандармерия ничуть не грязнее гимназии… Или дело в том, что тогда у нее роды принимала Варнецкая, а потом и врач, а в этот раз никто не принял?       Утром пришел Семен с Глашей. Судя по тому, что взял несколько меньше, чем обычно брал врач, можно было сделать вывод, что на ней, Зое, Глашу хотят чему-то обучить. От этой мысли стало жутко, с другой стороны, Семену она доверяла. Да и почему бы не позволить кому-то обработать швы в присутствии «настоящего» врача?       — Лед прикладывайте, — комментировал Семен, пока Глаша приступила к тому, ради чего пришла. — Все в порядке.       — Так больно не было никогда, хотя уже шестой раз родила, — ответила Зоя.       — Вам ответить? — спросил Семен. — Точно хотите?       — Да, — удивилась Зоя.       — Глашенька, можешь сказать в вежливой форме то, что тебе хочется, — произнес Семен.       Не успела Зоя удивиться, как Глаша начала:       — Ну и за каким чертом вас погнало в жандармерию, если срок уже был такой, что подпирает? Да если не от нищеты, в последние недели надо с крыльца не выходить, чтобы ничего не случилось!       — Это уже от мужа слышала — давайте что-нибудь другое, — на удивление Глаши, Зоя ответила достаточно спокойно.       — Тогда мне нечего сказать, — произнесла Глаша.       — В деревнях в одиночку не рожают! — Семен решил продолжить мысль. — У станка кто-нибудь, да поможет! А здесь, вроде бы, и сословие привилегированное, и учеба не из трех классов состоит, чтобы ничего не понимать!       Слушать, как Семен распекает Зою, было куда интереснее, нежели самой этим заниматься.       — Уже дважды дети рождались куда быстрее, нежели обычно — нет, чтобы остаться дома! — продолжал Семен. — На чистой постели и в привычной обстановке. Будет седьмой ребенок — да он, может, как пробка из бутылки шампанского вылетит!       — Да знала бы я, что на этот раз схватки настоящие — дома бы осталась, — ответила Зоя. — Нет, неужели бы я пошла куда-то? Да еще и зимой!       Глаша окончила обработку швов, сказала:       — Через два месяца пройдет.       Попрощалась с Зоей, однако, выйдя на улицу, спросила Семена:       — А почему ты на этот раз был таким несдержанным?       — Да вот так посмотришь — прямо блаженная какая-то, — ответил он. — Вроде бы, и гимназию окончила, и в университете была вольнослушательницей, а мысли… Ну прямо как у некоторых недалеких.       Однако Зоя прекрасно понимала, что все это — легкая разминка перед речью родителей. Поэтому когда от матери она услышала слова сопереживания, молодая женщина немало опешила.       — Сестра, я не стал говорить, где именно ты родила, — произнес Севастьян. — Решил пожалеть чувства всех.       — Спасибо тебе, Севастьянка, — ответила Зоя.       Слова Аси осуждающими, в целом, не были, однако легкий упрек в них Зоя все же нашла.       — Ma chère amie, сколько раз вас Господь уберегал, чтобы не родить в жандармерии — и что? — произнесла Ася. — Будущего служителя, если так хотелось, можно и дома родить.       Шутку Зоя не оценила, а Ася продолжила:       — Гесю бы вспомнила. Только она не от хорошей жизни там родила.       — Агнесса, извольте успокоиться, — ответила Зоя. — Мне еще от Геллер выслушивать.       На удивление, Ася достаточно быстро замолчала и от этого Зое даже стало страшно: мало ли, что скажет Геллер.       Однако реплика Геллер была достаточно короткой:       — Ни ума, ни фантазии. И не четырнадцать лет, чтобы не понимать, что будет.       — Матушка, — удивилась Зоя, которая была морально готова к монологу минут на десять, — но ведь вы помните, как я Сашеньку рожала? Ночью началось, а закончилось только днем. Володенька рождался долго. Соню — вот не помню, но тоже не так, как в этот раз: едва успела лечь. Вот я и думала, что успею сходить и сделать все свои дела.       — Да лучше бы ты дома посидела и переждала на всякий случай, — ответила Эльвира Марковна.       Александр Васильевич пришел домой мрачный.       — Что с тобой, Саша? — спросила Зоя, видя, что супруг какой-то не такой и на усталость это не слишком похоже.       Александр Васильевич сперва задумался, а потом начал рассказывать.       — Александр Васильевич, извольте объясниться! — голос начальника был возмущенным.       — По вопросу… — сперва не понял мужчина.       — По вопросу избиения Дмитрия Геннадьевича Филатова, — раздалось в ответ.       — Но ведь… — Александр Васильевич не понял, причем здесь слово «избиение». — Но ведь Дмитрий Геннадьевич позволил себе недопустимые высказывания в адрес моей жены!       — А вам, Александр Васильевич, выговор в послужной список захотелось? — спросил начальник. — Извольте принести публичные извинения. Точно такие же, каким и было нанесение оскорбления — прилюдным.       — Пусть приходит, — безрадостно ответил мужчина.       Филатов пришел с небольшим, но четким синяком, явно свидетельствующим о том, что это был удар кулаком. Что матери, что сестре было озвучено, что таким скотским образом с ним поступил один из подозреваемых, который сейчас находится в карцере, зато целый и невредимый, и только Елена Филипповна знала правду. Вернее, не поверила в его легенду.       — Дима, — произнесла женщина. — Это странно и неразумно. Ни один дурак так не будет поступать. Скажи мне, пожалуйста, правду и я не буду тебя осуждать.       По мнению Елены Филипповны за добавление «не буду тебя осуждать» точно такой же удар в лицо прямо полагался, но раз супруг ведет себя необычайно мягко и за столько лет ни разу не поднял на нее руку, ну разве что кроме той самой неудачной попытки, которую она пресекла, почему бы не спросить?       Филатов, довольный тем, что жена явно себя ценит, иначе бы не стала говорить подобные слова на грани высокомерия, ответил:       — Леночка, супруга прокурора госпожа Геллер родила прямо в жандармерии. Я всего лишь сказал мужу, что это неразумно и, — Филатов чуть было не сказал «сравнил», — упомянул государственную преступницу, которая однажды тоже родила в подобной ситуации. Господин Чернышев нанес обиду действием.       — Какой кошмар! — от слов, что кто-то родил в жандармерии, Елене Филипповне стало нехорошо: тут дома и настыдишься, и настрадаешься, а где-то в публичном месте…       — Я не стал жаловаться начальству господина Чернышева, потому что в некотором смысле готов понять его несдержанность, — продолжил Филатов — а зачем жаловаться, если это видели буквально все?       — Тебе виднее, как поступить, — по версии Елены Филипповны оба варианта были одинаково правильными: и пожаловаться, и простить.       — Дмитрий Геннадьевич, я приношу вам свои извинения за нанесенную обиду действием, — произнес Александр Васильевич.       — Извинения приняты, — Филатов был донельзя доволен. Но больше всего мужчину радовала мысль, что начальство явно высказало все Александру Васильевичу — ему даже не пришлось жаловаться!       — Саша, — произнесла Зоя. — Я очень рада, что Филатов наконец-то получил по заслугам. Но так поступать явно не стоило! Зачем только с начальством ссориться?       — Не сдержался, — честно ответил Александр Васильевич. — Тут за многое Филатов такое заслужил. Так что пусть ходит теперь красавцем.       «Пусть ходит», — мысленно согласилась Зоя.