Часть 64. "Просто девочка"

      На следующий день Глаша пришла одна. Смотрела на нее с какой-то жалостью или сочувствием, сходу детали было понять трудно. Решив порадовать ту, которая ее даже и не особо осуждает, Зоя сказала:       — Хотите, Аглая, я вас порадую? Александр Васильевич врезал Филатову по лицу за сравнение с Гельфман.       — И вправду, приятная новость, — оживилась Глаша. — А напомните, кто такая Гельфман? Вроде бы, слышала это имя в гимназии, но детали не припомню.       — Вы еще на улице поорите, что про Гельфман узнали в гимназии, и ее точно закроют, — ответила Зоя. — Хотя вам уже без разницы, учеба закончена. Из цареубийц восемьдесят первого года. Умышленно сделали так, что неудачно родила, а потом умышленно не зашили. Был приговор о казни шестерых — все воплощено в жизнь.       — А что же вы, Зоя Михайловна, можно сказать, орали на всю больницу, что не желаете, чтобы вас зашивали? — спросила Глаша. — Раз знали, чем дело может кончиться.       — Нехорошо было, — честно сказала Зоя.       Когда Глаша завершила работу, Зоя, как и в прошлый раз, озвучила, что подготовленные деньги лежат на тумбочке, после чего полюбопытствовала:       — На жизнь хоть хватает?       — Более чем, — ответила Глаша. — Сейчас и пациентки начали появляться. К превеликой горести, именно той самой грустной ветви медицины: те, кто хочет рожать при враче, но впадает в ужас от мысли, что врач — это мужчина. Можно называть цену даже больше, чем берет средненький врач — все равно согласятся. Потому что Глаша — не мужчина. Зато в больнице можно заниматься хирургией. А хирургией дома не займешься. Хотя я одной жировик удалила — вполне себе довольна была, разве что потом в больнице отругали. Зато дома потом отмывать все надо самой, а в больнице есть другие для этого.       Однако чуть позже девушка все же решила откомментировать то, что ей больше всего хотелось:       — Вот только не понимаю, в чем радость бегать пузатой по городу, если у мужа полно денег и можно сидеть дома. Вот когда настанет тот печальный год, когда мне придется дать новую жизнь, я из дома не выйду!       — Вас мать никогда дома не запирала, — начала Зоя, однако Глаша перебила:       — Не надо.       — Вас мать никогда дома не запирала, кроме как в наказание, — уточнила Зоя, — поэтому вам не понять, какая это радость: понимать, что в любую минуту можешь выйти, куда захочешь.       — Ну хотите — хоть завтра в суд идите защищать очередную дуру или дурака, — сказала Глаша. — Только не садитесь.       — А, то есть, вы себя тоже к дурам относите? — спросила Зоя.       Глаша, поняв, что ляпнула глупость, промолчала. Потом решила, что собеседница могла воспринять ее слова всерьез, поэтому уточнила:       — Вам бы дней десять, а лучше пару недель не вставать без особой необходимости. А потом ходите, куда сил хватит.       Зоя задумалась. Наденька родилась пятого декабря — значит, до Рождества она, Зоя, уже сможет ходить, куда надо. Да, на праздничную службу в церковь она не попадет — положенные церковные сроки не выйдут, но, как говорится, невелика трагедия, все равно так долго стоять тяжело. А вот в гимназию получится заглянуть.       День прошел достаточно скучно. Конечно, можно было читать — Зоя прочитала и пару глав медицинского справочника, и практически закончила перечитывать не так давно изданные то ли повести, то ли не повести Мамина-Сибиряка, но лежать в одиночестве было достаточно грустно.       Вечером к ней пришел Александр Васильевич. Не успела Зоя обрадоваться, что наконец-то ее будут развлекать, хоть такое и не положено — это хорошая жена должна развлекать мужа, а не наоборот, как мужчина произнес:       — Зоя Михайловна, не хотелось бы напоминать один грустный эпизод нашей с вами жизни, но вы, помнится, говорили что-то, вроде: «Не смейте поднимать руку на детей, что бы они не натворили». Я слова держу, поэтому пришел к вам.       — Что натворила? — сразу же спросила Зоя, вспоминая, что она действительно так говорила, когда муж пытался припугнуть ее рукоприкладством.       — А почему же сразу «натворила?» — уточнил Александр Васильевич. — А не «натворил».       — Потому что те, кто мог натворить, еще слишком маленькие, — ответила Зоя. — И потому что младшим детям вы законный отец и имеете полное право не спрашивать меня, как с ними поступать. Так что же именно произошло?       — Несмотря на запрет, на то, что ее предупреждали, запрещали, все же собрала костер и зажгла его от свечи, — сказал Александр Васильевич. — Что меня больше возмущает: девочка же! А хулиганства в лучших традициях пареньков.       — Это семейное, — хихикнула Зоя, а потом продолжила в разы серьезнее. — Севастьянка примерно то же самое устроил, помнится. Поступайте, Александр Васильевич, как вам подсказывает сердце — разрешаю. Совсем последний разум потерять, такое в доме творить!       Через некоторое время, чтобы никому не мешать и потому что ей все равно захотелось в туалет, Зоя встала и вышла из комнаты. Да, было приятно, что супруг помнит свои обещания, но выдрать дочь как сидорову козу за такие хулиганства Зоя считала вполне справедливым.       «А то совсем ведет себя, как хочет», — подумала молодая женщина.       Проходя мимо детской, Зоя увидела, что Саша сидит и читает. Сперва удивившись силе выдержки, а потом подумав, что супруг, возможно, просто отвесил дочери подзатыльник, но получил на него согласие, молодая женщина решила, что зайдет к Саше на обратном пути.       Зоя прошла дальше и увидела, что в углу на коленях стоит Соня и, по-видимому, плачет. Сразу же развернувшись, молодая женщина пошла к супругу.       — Саша, это жестоко! — с порога начала Зоя, зайдя в кабинет Александра Васильевича. — Она же девочка!       — Зоя Михайловна, вы же сами разрешили, — опешил Александр Васильевич. — А что, Саша не девочка?       — Саша — это надежда, это светлое будущее, это первая и любимая дочь Владимира Герхардовича! — Зоя вытерла слезы. — Саша — это та, которая и гимназию окончит, и в университет пойдет! А Соня — это просто девочка. Которой, судя по ее склонностям и характеру, одна дорога — замуж. «Просто девочку» можно было просто оставить без сладкого.       — Зоя Михайловна, такое чувство, что вы первым мальчика хотели, но вышло как вышло, — сказал Александр Васильевич. — У вас требования к дочерям слишком разные. Одна должна быть идеальной, вторая — «просто девочка». Кстати, выражаясь вашими же словами, «просто девочке», которой «просто выходить замуж» не положено хулиганить, не говоря уже о том, что она могла дом спалить. Постоит минут пятнадцать в углу — пойдет к себе.       — Мне было все равно, кто первым родится, я на такие темы даже не задумывалась! — воскликнула Зоя. — Но вы разве сами не видите разницы? Одна и вправду умненькая, она и вправду может добиться того, чего захочет. А вторая на ее фоне — да, это просто обычная девочка. Которая кубики не любила, у которой все игры типично-девчачьи!       — Зоя Михайловна, Софья могла спалить дом, а не просто разбила окно, которое можно починить, — произнес Александр Васильевич. — Я спросил у вас, на что имею право, вы ответили, что все остается на мое усмотрение. И в чем я неправ? Хотя, если уж придираться к строчкам закона, они мои воспитанницы, я имею полное право их воспитывать, как своих детей, не говоря уже о том, что для меня все дети одинаковые, еще я буду делить их на «моих» и «не моих»!       — Поскольку я все равно больна, завершайте свои обязанности самостоятельно и не забудьте поговорить о бессовестном поведении, которое не просто хулиганское, но еще и полупреступное — могла дом спалить, — произнесла Зоя и отправилась к себе, забыв, зачем вообще она выходила.       Весь остаток вечера Зоя провела в каком-то непонятном чувстве. Прокручивая в голове вариант, в котором так бы поступила Саша, решение супруга представлялось бы вполне разумным. Однако Соня, по мнению Зои, имела полное право на поблажки, хотя аргументировать их молодая женщина никак не могла.       — Александр Васильевич, вы же Соню покормили? — на всякий случай спросила Зоя чуть позже.       — На кухне, — ответил мужчина.       «На кухне…» — мысленно произнесла Зоя.       Опять же, если бы речь шла о Саше, подобное виделось бы достаточно логичным, но здесь…       — Бедную Сонечку и на кухне накормили, — вздохнула Зоя. — Завтра хоть будет позволено за стол сесть?       — Если хватит силы духа садиться, то пусть ест со всеми, — ответил Александр Васильевич.       — Александр Васильевич, да как же вы с бедной девочкой поступили! — воскликнула Зоя. — Разве ж так можно?       — Не жестче, чем вы с Сашей за меньшее, — произнес Александр Васильевич. — Да, высек ее, но она пыталась поджечь костер от свечи, да еще и после того, как ей было велено убрать этот костер.       Опять вспомнив Севастьяна, Зоя махнула рукой и сказала:       — В свое время мне и Севастьянку было жалко. Ай, что уж тут поделать.       В голове Саши сегодняшний день никак не укладывался. Сперва Соня предложила ей поиграть в поход. Потом решила устроить костер прямо в коридоре. Потом отказалась его убирать, когда она, Саша, отказалась играть в такие игры и предупредила о непременном наказании от матери. Потом Соня пошла за свечой, вскоре вернулась и уже Александр Васильевич велел ей убрать свечу и играть в поход иначе. Потом Соня, несмотря на все предупреждения, попыталась поджечь одну из палок, однако Александр Васильевич сразу же отобрал у нее свечу и, по-видимому, пошел к Зое. Надеясь, что ее не сделают соучастницей, ведь она начинала играть в эту вообще неподходящую приличным барышням игру, Саша увидела, что Александр Васильевич пришел к Соне с прутом в руке.       «Ну да, мама же больна, — подумала Саша. — А развлечение не просто хулиганское — вообще для беспризорников!»       В мировоззрении Саши все было более чем логично и единственное, что удивляло девочку, так это то, что Соня сама до подобного не додумалась.