Часть 65. Светские условности

      Швы снимали через неделю и, по настоянию Глаши, в больнице. Видать, начинающая врач не была в полной мере уверена в своих познаниях.       — Ну и что ты тут думаешь? — удивился Семен, глядя на то, как Глаша растерянно смотрит на Зою. — Начинай вот отсюда.       Глаша взяла в руки пинцет и ножницы, приступила к работе.       — Глаша, можно чуть поаккуратнее? — сразу же спросила Зоя.       Семен, видя, что претензия к Глаше только одна — дернула достаточно сильно, а, в целом, работа вполне аккуратная, ответил:       — Работа и так аккуратная, будет больно, придется потерпеть.       — Не дергай так сильно, — секундой спустя шепнул Семен Глаше и продолжил наблюдение.       Глаша работала достаточно уверенно, претензий, в целом, не было. Тем временем Зоя уже начала плакать: сперва беззвучно, потом просто тихо.       — Глаша, вы бы хоть предупредили — я бы спирта выпила, — сказала Зоя.       Глаша остановилась, тихо спросила Семена:       — А ей разве больно?       — Кому как, — честно ответил Семен. — Тут не угадать.       После чего обратился к Зое:       — Какой спирт в вашем положении? Ребенка отравите.       — Подождала бы столько, сколько нужно, — сквозь слезы сказала Зоя.       Глаша продолжила снимать швы. После того, как Зоя несколько раз вскрикнула, остановилась и сказала:       — А что вы хотели? Находиться в жандармерии очень неполезно. Рожать в жандармерии — тем более.       — Глаша! — возмутилась Зоя. — За выражениями следите! Когда вы были моей подзащитной, я вас не оскорбляла.       — Продолжай, пока она отвлеклась, — шепнул Семен. — Не так много осталось.       Глаша завершила работу.       — Сегодня-завтра я бы вообще советовала не вставать, дальше по состоянию, — произнесла девушка. — Через неделю позвать врача или прийти самой. Недели две не садиться вообще, далее по состоянию. За чистотой следить, как говорится, вы не Гельфман, у вас все возможности.       — Аглая, не боитесь, что в глаз дам, точно так же, как уже получил ваш разлюбезный папенька? — возмутилась Зоя.       — Мне этот мужчина никто, — бросила Глаша.       — Следите за чистотой, мужа месяца полтора не подпускайте, и вообще, советую поберечься и не ходить по судам да жандармериям, — перевел разговор Семен.       Когда Зоя ушла, Семен сказал Глаше:       — От той, которая одно время орала, что она не уголовница, а политическая, такие слова на тему Гельфман вообще неуместны и видятся издевательством. Да и вообще, от просто приличной барышни.       — Да когда я была приличной барышней? — усмехнулась Глаша. — Голубь и сковородка в руке сменились пинцетом и папироской. Тоже фигуральной. Как говорится, и как только такое муж терпит! Всем, кто такое спрашивает, обещаю в следующий раз лицо разбить. Замолкают.       — А что муж думает на эту тему? — спросил Семен.       — Да ничего не думает, его все устраивает, — ответила Глаша.       Жизнь с Никитой была обыкновенной. Спокойной, приятной — прямо как у добрых друзей. С единственным недостатком — необходимостью делить постель время от времени. А иногда, в порыве страсти, когда они вовсю отдавались греховному чувству с длительными ласками, не приводящими к рождению детей, потом и забывали о мануфактуре. После чего Глаша пила траву, хотя, как ей не раз говорил Семен, это занятие вряд ли эффективнее, нежели встать и помолиться о том, чтобы на этот раз пронесло, и надеялась, что именно в этот раз обойдется. Ну и, на всякий случай, парилась в бане так, что Машунька, однажды зайдя в парилку после дочери, сразу же вылетела оттуда и сказала:       — Да лучше родить, чем загубить себе сердце.       — А, может, я люблю вот такой жар, — ответила Глаша.       — Кого ты обмануть пытаешься? — не поверила Машунька. — Ты кто? Без пяти минут врач. Вот и обоснуй Никите, почему нужна мануфактура.       — Уже обосновала, — сказала Глаша. — Вот только, в чем загвоздка, иногда про нее и забываешь…       — Значит, родишь — и ничего страшного, — ответила Машунька. — Парочку раз придется. Еще пустоцветом никто не называл? А то замуж-то вышла…       — Байстрючный пустоцвет — дочь бляди — да за такое я бы в глаз сразу дала, — ответила Глаша, решив заодно и поддеть мать за реплику на тему условностей. — Хотя звучит нескладно. Или упомянуть происхождение, или настоящее, а и то, и другое сразу — как-то смотрится глупо.       — Глашенька, да ты не обижайся… — резко переменила риторику Машунька, вдруг поняв неуместность своих слов.       — Никто и не обижается, — произнесла Глаша. — Но ты не обижайся на меня тоже. Хорошо?       — Мы не в доме бабушки с дедушкой, — ответила Машунька. — Какие обиды?       Если не считать досадного положения, в котором она могла кормить дочь только лежа, потому что стоя ей не понравилось, материнство было приятно Зое. Каждый раз думая о том, что, в целом, нет ничего ужасного, если осесть дома посреди детей и любящего мужа, молодая женщина с некоторой грустью вспоминала, что совсем забросила гимназию, приют, а о мануфактуре, которой изначально занималась Эльвира Марковна, и вовсе совсем не думает.       «Отсижусь дома месяцок», — в конце концов, решила Зоя — надо же дать себе возможность отдохнуть.       Постепенно начало тянуть к мужу. Зоя вспоминала слова и Глаши, и Семена, поэтому честно пыталась напомнить себе, казалось бы, «прописные истины», которые она узнала только во вдовстве — родители слишком хорошо ограждали от всего ненужного, — что желание близости — это удел проституток, а благородной барышне или даже уже женщине дворянского сословия положено просто доставлять удовольствие мужчине и рожать детей, потому что это ее предназначение.       — Сашенька, нельзя, — с грустью в голосе говорила Зоя, когда Александр Васильевич начал обцеловывать ей шею и грудь.       — Прижаться ведь можно, — удивился Александр Васильевич.       Невольно вспомнились слова Аси про нее и Владимира, что тогда они были маленькими, поэтому им можно было страдать подобным — еще ничего, толком, не понимают.       «Да пошли вы все, великие праведники!» — мысленно возмутилась Зоя и вспомнила фразу, которой время от времени утешала себя: «Меру дозволенного в супружеской постели венчанные супруги определяют сами».